— Я тебе отдам, — пообещал Антон, — когда ты поумнеешь. Пойми, дурочка, что ты эти деньги просто по ветру пустишь. А второго шанса уже не будет!
Ритка молчала, спрятав руку за спину.
— Да давай же сюда! — разозлился Антон, хватая ее и пытаясь вырвать деньги, и тут же взвыл от боли: Ритка, изловчившись, впилась зубами в его руку. Он коротко взвыл и другой рукой машинально врезал ей по лицу. Ритка взвизгнула, но деньги из руки не выпустила. И тогда Антон окончательно озверел: выдернув из джинсов ремень, подбежал к метнувшейся к двери Ритке, сзади накинул на шею ремень и принялся тянуть. Она пыталась отбиваться, хлопала руками, как крыльями, но он держал ее крепко.
Опомнился Антон, когда Ритка обмякла и осела на пол. Еще не веря, что задушил ее, он осторожно всмотрелся в лицо сестры. Риткины глаза были выпучены, язык вывалился изо рта… Поняв, что ничего уже не вернешь, он положил ее на диван, выдернул наконец-то зажатую в руке пачку денег и быстренько пошел к двери.
Сейчас сюда должен прийти этот наркоман Толик, посему дверь нужно оставить открытой — хорошо бы его застали рядом с трупом, тогда на него и подумают. Ремень Антон предусмотрительно забрал с собой. Так, вроде бы все складывалось не так уж плохо. В подъезде его никто не видел — слава богу, что капюшон надел. О том, что он в Москве, никто, кроме Ритки, не знал, но она уже теперь ничего и не скажет. Про Надю Круглову, соответственно, тоже. Красницкого нет, Ритки нет… Теперь главное — поскорее унести ноги.
Оставив дверь полуоткрытой, Антон шагнул к лифту и нажал кнопку вызова. Выйдя на улицу, он быстро зашагал прочь, бережно нащупывая в кармане куртки пачки денег.
По идее, валить из Москвы нужно было сразу. Но Антон решил все-таки сыграть роль образцового племянника и наведался к дяде. Там, всплакнув с ним за компанию и выпив за помин Риткиной души, до того расчувствовался, что даже денег дяде дал — ну, вроде как от души, на похороны добавить. Как любящий брат и племянник…
Задерживаться он не собирался — в Москве его ничего не держало. И как раз сегодня после похорон он намеревался поехать в аэропорт. Но только не на рейс Москва — Сургут — он вообще терпеть не мог холод, на севере сроду не был. Антон собирался отправится в теплые края, и в кармане у него лежал билет до Краснодара. А там — Сочи, Адлер, словом, Черноморское побережье… Но полковник Гуров, черт бы его подрал, испортил ему все…
— Мне вот интересно — так, из любопытства, — усмехнувшись, сказал Ливнев. — Как вы догадались насчет меня? Я же нигде не засветился!
— Из Сургута в Москву нет прямых авиарейсов, — тоже усмехнувшись, снисходительно ответил Лев.
На лице Антона отразилось искреннее недоумение. Он никак не мог поверить, что прокололся на такой мелочи. Но Гуров не собирался больше ничего ему растолковывать: полковнику и так было тошно от одного вида этого человека и хотелось поскорее оформить протокол допроса, подписать показания и закончить все формальности, после чего с чистым сердцем отправить Антона Ливнева в камеру, из которой, как был уверен Гуров, выйдет тот очень не скоро. Если вообще выйдет…
— …Нет, Лева, правда, неужели только из-за этого ты понял, что он и есть убийца? — удивлялся Станислав Крячко, когда они сидели в кабинете генерал-лейтенанта и докладывали об успешном завершении дела. — Благодаря такому малюсенькому факту разгадал всю мистификацию, весь замысел? Да ты у нас прямо провидец!
— Ой, не приписывай мне лишних заслуг! — махнул рукой Гуров. — Я всегда опираюсь на факты и собственную интуицию.
— Да я вроде бы тоже, а вот не догадался почему-то, — развел руками Крячко. — Поделись уж с нами, убогими, как ты все-таки додумался-то? И откуда ты вообще знаешь, что из Сургута в Москву нет прямых рейсов?
Генерал-лейтенант Орлов тоже смотрел на Гурова с любопытством.
— Да тут ничего особенно сложного нет, — ответил Лев и посмотрел на Крячко с хитринкой. — Я тебе даже больше скажу — из Сургута в Москву есть прямые авиарейсы. Они есть практически из любого города страны.
У Крячко стало такое выражение лица, словно ему, как ребенку, вместо конфетки подсунули пустую обертку, а теперь злорадно смеются. Он обиженно засопел:
— Ну так объясни нормально, а не выделывайся!
