...хотя, полагаю, формирование вкусов и личностей студентов театрального училища им. Щукина в планы поэта не входило. Но надежда на это у него явно была. Иначе не написал бы: "И назовет меня всяк сущий в ней язык",- что и высечено на пьедестале рядом с фамилией, без которой тут запросто можно было бы и обойтись. Точно так же возле каменного изваяния лошади можно не писать "лошадь". И так ясно, что не заяц.
Ведь стоит же в Швейцарии памятник человеку в котелке и с тросточкой, на котором высечено: "От благодарного человечества",- и всем ясно, что это Чаплин. Но у нас, видно, не всем.
И вот гляжу я на Пушкина, зеленого, с голубем на голове, и повторяю про себя его слова, в который раз удивляясь их "современности":
О, люди, жалкий род, достойный слез и смеха!
Жрецы минутного, поклонники успеха!
Как часто мимо вас проходит человек, Над ним ругается слепой и бурный век.
Но чей высокий лик в грядущем поколенье Поэта приведет в восторг и умиленье?
Так ведь это поэта приведет, Александр Сергеевич, Блока или там еще кого, а другие назовут вашу площадь "Пушкой" и будут на ней "забивать стрелки".
"О, люди, жалкий род..."
Ах, не плачьте, бывший мечтательный мальчик Вова, бывший романтичный юноша Володя и нынешний сентиментальный дядя с идеалами и гитарой наперевес! Не сетуйте! Поэта ведь "приведет в восторг и умиленье"? Ну вот и все!
Большего и не надо! Поэт-то - в широком смысле этого слова - тот, для кого поэзией окрашено все: он так смотрит на все и на всех, он так живет, так любит и верит, так чувствует и думает.
Чувство и ум, конечно, предметы неосязаемые, да и вообще не предметы, а уж если и предметы, то не первой необходимости, во всяком случае, сегодня.
Даже ум сегодня имеется в виду иной, по принципу известной американской поговорки: "Если ты такой умный, где твои деньги?" А мы-то имеем в виду ум Пушкина. Он же умный? Бесспорно! А где же тогда его деньги, если сто тысяч долга после смерти? Значит, что-то здесь не то... И в американской поговорке тоже что-то не так...
Но пока... пока... вьется над "Пушкой": "Ты уехал прочь на ночной электричке" и "Голубая луна", и певец из племени "сексуальных меньшинств", которые еще чуть-чуть - и станут большинством, поет на его двухсотлетии романс на его же стихи: "Я вас любил, любовь еще, быть может",- и заканчивает якобы случайной оговоркой, пленительной, однако, для всех педерастов: "как дай вам Бог любимым быть другим". Женолюб Пушкин, конечно, хотел бы его наказать, но стреляться с дамой!.. Ну разве что надавать по попке... Но и этого он не может, он стоит теперь на пьедестале недвижный, закованный в бронзу, зеленеет от злости своей патиной и смотрит сверху, свесив курчавую голову, на наш безумный мир, на наше совсем несказочное Лукоморье...
Что же до нас, то он для нас, студентов, был, как бы сейчас отметили в средствах массовой информации, культовой фигурой. Сказать, что мы после школы, которая в те годы прямо-таки убивала интерес к Пушкину, вновь его для себя открыли, что мы любили его, - это ничего не сказать. Вернее всего - мы ему поклонялись, а еще вернее - мы его очень уважали. Мы вообще-то мало кого уважали, но его - очень! Но и это - неполно. Главным скорее всего было то, что все мы поголовно в душе были поэтами, что нас приводили в восторг игра ума, точная метафора, тонкая передача настроения, талантливое выявление страсти. Хорошие стихи рождали ложное, но манящее предощущение, что вот-вот, еще немного - и поймешь ВСЕ; зябкий ветерок пробежит по жилам как предчувствие того, чему не суждено сбыться, как перед грозой, которая пройдет мимо. И хочется побыстрее самому сотворить что-то такое хорошее, значительное.
И вот все такие ощущения от поэзии, весь этот набор чувств, сконцентрировались для нас в сверхплотной звезде под названием "Пушкин".
Мы даже сделали самостоятельный спектакль по стихам, письмам, отзывам современников. Стасик Холмогоров читал пушкинские стихи, которые заканчивались словами: "И огнь поэзии погас!" Его учили, что слово "
поэзия" надо произносить через "о". Не пАэзия, а пОэзия. Стасик так старался, что перестарался. Получилось, как с "Лукумбой". Он правильно произнес: "поэзии", через "о", а потом, ставя жирную точку, сказал: "
ПОгас". С нижегородским акцентом, как А. М. Горький. Сам испугался страшно, проявился уже описанный выше девичий румянец, который разгорелся и долго цвел на его смущенном лице. Чуть все не испортил, остальным же смешно стало, а надо было сдерживаться, дальше в композиции шли не менее серьезные стихи.
