Настолько влюблённая, что она, Ляля, мерещилась ему повсюду. Отсюда, кстати, его постоянная оглядчивость. Только работа отвлекала его от этой привычки. Ну или мантры собственного сочинения. Например, сегодня, в исторический день встречи с новой пациенткой, он часами твердил: «Я манья, я к жизни возвращаю…» И вот в таком состоянии он столкнулся с неизвестной девушкой, доставленной скорой помощью, из мусорного бака с набором разнообразных травм и переломов. Естественно, что он, как всегда, лично озаботился ее лечением.
Поэтому спустя какое-то время…
Ся очнулась от того, что к ней обратился мужской голос:
– Ну-с, моя хорошая, как ваше ничего?
Уловив направленность в её адрес этих слов, встроенный переводчик перевёл эти слова на родной для неё язык.
Осторожно открыв глаза, она увидела лицо мужчины, на изображении которого в её глазах всё тот же переводчик-коммуникатор услужливо поставил слово-подсказку – «врач».
– Моё ничего очень не очень, мой дорогой, – сказала она по подсказке всё того же переводчика. Внимательные глаза мужчины вспыхнули радостью, она мгновенно отметила, что его глаза были слишком сочувствующие для профессионала. Во всех мирах этой Вселенной врачи склоняются к тому, что избыточное сочувствие к больному только мешает эффективной работе. Конечно, в каких единицах они меряют это сочувствие, чтобы определить его избыточность, неизвестно никому, кроме них. Наверное, это великая врачебная тайна, но в любом случае Ся отметила, что глаза мужчины были слишком эмоциональны и выразительны.
– Белиссимо! – почти что вскричал врач. – Наконец-то ты пришла в себя.
– Так, хорошо! – сказал он, с удовлетворением разворачиваясь и уходя куда-то.
От стремительности его оборота пола накинутого медхалата стала развеваться, словно представляя себя полой рыцарского плаща. Его предыдущее восклицание было таким ярким, как будто он в своей душе радостно обнимал и целовал Ся. Она почувствовала себя ещё более неравнодушной к этому мужчине, и тогда неконтролируемое любопытство отделилось от неё тихим невидимым облачком и последовало за этим мужчиной прямо в ординаторскую.
Едва он вошёл, с противоположных концов комнаты два молодых человека встали, как оказалось, тоже врачи, и синхронно сказали одну заготовленную фразу, с которой стерегли Сан Саныча уже, наверное, с час:
– Сан Саныч, вы отпустите меня сегодня пораньше?
Радостный Сан Саныч согласился в честь того, что Ся пришла в себя.
– Ладно, валите, – сказал он ординаторам.
– И как вам не хочется людям перевязки делать? Разве не об этом вы с детства мечтали? – искренне удивился он им вслед.
В ответ один ординатор просветил его:
– Конечно, хочется, но нам далеко до вас, Сан Саныч. Сан значит святой, Саныч значит лекарь. Ну или наоборот. Но не все такие святые лекари, как вы. А вот за то, что отпустили нас, спасибо огромное.
Но Сан Саныч их уже не слушал, он уже продумывал дальнейшую тактику лечения Ся. Тут любопытство Ся, будучи вольным свидетелем этих событий, опомнилось, взялось под контроль и оставило в покое Сан Саныча…
Через неделю Сан Саныч столкнулся с двумя вопросами. Первый вопрос был тот, что он не мог найти объяснение такому быстрому заживлению травм у Ся. Она была практически здорова. И второй вопрос – её можно было выписывать, только она была без документов. Ничего внятного не могла сообщить о своём прошлом, и никаких родных она тоже не могла припомнить. Полиция тоже пока ничем не помогла. Прямо-таки человек из ниоткуда. И как её отправить в это ниоткуда, Сан Саныч не знал.
Поэтому, коротко посовещавшись по этому вопросу с подчинёнными, которые так ничего ему и не посоветовали, он временно, прекрасно осознавая проблематику этого слова, выписал её домой. К себе домой. Как ординаторы пошутили, типа взял работу на дом. Ся не возражала. Во всей её неудачной командировке общение с этим врачом было единственным развлекательным моментом. Так, во всяком случае, она себе объясняла повышенный интерес к Сан Санычу.
– Ну всё, сегодня я ему устрою! – подумала с предвкушением удовольствия Ся.
