— Вот здесь стоят наши части. Они защищены и со стороны моря и с тыла. Батареи имеют по двести орудий и простреливают проходы между ними. На Молебеке устроен лагерь и лазареты. Со стороны Инкермана тоже стоят наши войска. А вот в Евпатории главные силы противника, но мы там окружили на днях большой отряд французской кавалерии, отбили у них три пушки, надобно и дальше вести наступление.
— С кем прикажете наступать? — неожиданно перебил его молодой поручик с орденом Святой Анны на груди, ненамного старше Менделеева. — С бездарными и продажными генералами, которые только и думают о собственной выгоде и ни разу не были под пулями? Да они дальше собственного носа ничего не видят и видеть не хотят, — сиплым, чуть надтреснутым голосом говорил он. Его слова вызвали замешательство присутствующих, и офицер, водивший пальцем по своему чертежу, неожиданно умолк, а Менделеев, улучив момент, негромко поинтересовался у хозяина дома:
— Что это за поручик сейчас высказался? Я в чем-то с ним согласен, но нельзя так вот, за глаза, охаивать все командование. Он вам известен?
— А то как же, — живо откликнулся Плешков, — граф Толстой, большой бузотер и картежник. Говорят, проиграл в карты огромное состояние, а еще у многих офицеров денег в долг занял. Начальство его не любит и не ценит. Хотя он сам считает себя чуть ли не Юлием Цезарем. Препротивнейший человек, но отказывать ему в посещении моего дома не могу, поскольку за него просили одни мои добрые знакомые.
Менделеев, выслушав, лишь кивнул и в ответ принялся более внимательно всматриваться в лицо поручика, пытаясь составить свое собственное представление о нем. Его внимание привлекал прежде всего большой лоб, густые, кустистые брови, висящие словно занавески на кухне, над глазницами, живущий как бы отдельно от лица прямой нос, проступающие желваки на скулах, выпяченный чуть вперед, упрямый подбородок, рот полукругом, опоясанный усами. А вот глаза, упрятанные внутрь, несли в себе какую-то непонятную внутреннюю силу и порой ярость, особенно, когда он начинал говорить что-то нелицеприятное для окружающих. Вместе с тем его привлекли дерзкое высокомерие, расправив широкие плечи, чуть выпятив грудь и держа голову на отлете, чем он старался подчеркнуть свое графское достоинство, невольно вызывая одним этим стойкое непринятие всех, оказавшихся рядом. И сам он сознавал, чувствовал собственную заносчивость, но как-то менять манеру поведения не хотел или просто не считал нужным. Потому вокруг него образовалось как бы мертвое пространство, переступить через которое решался далеко не каждый.
Вот и сейчас офицер, которого он так дерзко перебил, в начале растерялся, не зная, что ответить, а потом собравшись с силой, зачастил скороговоркой:
— Не нужно столь превратно судить обо всех, тем более, это далеко не так. Соглашусь, начальство наше тоже может ошибаться, но этому можно найти должное объяснение. Да, мы были не готовы столкнуться со столь сильным противником, превосходящим нас и численно и новейшим вооружением. Но мы не дрогнули и стояли до последнего…
Но Толстой вновь прервал его:
— Не знаю, где вы там стояли, но мне выпало быть в самой гуще события, под вражеской бомбардировкой, и ощущение самое мерзкое. Укрытий никаких, кругом трупы, крики раненых, наши пушки не достают до противника, в то время как он выбивает всех в подряд, словно куропаток. Известно ли вам, но я лично счел нужным обратиться с предложением о переформировании имеющихся расчетов при батарее аж к самому барону Остенсакену. И что, вы думаете, он ответил? — Здесь Толстой замолчал и обвел собравшихся взглядом, надеясь услышать чьи-то выражения, но все молчали, не решаясь вставить хоть слово. Тогда он продолжил:
— Этот спесивый барончик не придумал ничего лучшего, как передать мое послание нашим генералам. Я специально обошел их в своем послании, зная заранее их отношение к любым изменениям в уставе. Один из них вызвал меня к себе и заявил, мол, в его времена, ежели какой поручик высказывал свое мнение, не согласовав его с начальством, то его отправляли на гауптвахту, а то и совсем разжаловали в рядовые. Но я им такого удовольствия не доставлю и уже подал прошение об отставке.
— Самое время, — заметил кто-то из собравшихся, — война проиграна и пора по домам.
Менделеев, до того не проронивший ни слова, забыв, что он человек гражданский и далек от военных действий, а всё, что с этим связано, вдруг неожиданно для самого себя ввязался в спор:
— Ничего еще не проиграно, — заявил он, сделав несколько шагов к офицерам. — Те удивленно повернули голову в его сторону и слушали с плохо скрываемой иронией на лицах. — Скоро зима, а это нам на руку. Их солдаты не готовы воевать в таких условиях, снабжение прервется, а тем временем подойдут наши резервы. Все помнят войну с французами. Именно зима сковала всю их армию, и они постыдно бежали. Здесь будет то же самое, я вам обещаю.
— Да кто вы такой, чтоб учить нас? — спросил офицер, которого недавно осадил поручик.
