Оставалось наладить отношения с супругой, и он, зная ее слабость к сладостям, завернул по дороге в дорогой магазин, где готовили вкусные пирожные, и накупил целый пакет лакомств. Дома на этот раз он был встречен Феозвой в прихожей, чмокнул ее в щеку и вручил свой подарок. Та расцвела и сообщила, что обед почти готов, можно скоро идти в столовую. Поинтересовалась, как ни в чем не бывало:
— Все сделал, что хотел? Вижу, повеселел, а то уезжал туча тучей.
— Похвастаться особо нечем, но дело движется. Бог даст, осенью новоселье справим в нашей усадьбе. Съездила бы со мной хоть разок, тебе там понравиться должно.
— Конечно, съезжу, коль ворчать не станешь, вот только Володю боюсь одного оставить, а то опять недоглядят. — И она тяжело вздохнула.
— Так с собой возьмем! Какая беда. Там я с него глаз не спущу, пусть воздухом свежим подышит, для здоровья только польза будет. Тем более у меня помощница появилась, будет кому приглядеть за ним.
— Это что еще за помощница? — ревниво поинтересовалась та. — Знаю я тебя, ни одну девку мимо не пропустишь. Давно бы пора остепениться, а ты все по сторонам поглядываешь. И не стыдно при живой-то жене? Чего только тебе не хватает?
— Да всего мне вдоволь, всего. А без помощников нельзя. Не самому же мне в доме пол мыть и самовар разводить? Вот и попросил, чтоб направили кого в помощь.
— Надеюсь в возрасте тетка та? Степенная? В Бога верующая?
— Насчет Бога ничего не скажу, не интересовался как-то, а годков ей не больше двадцати. Но справная, все в порядок мигом привела…
— И у тебя еще язык поворачивается меня с собой звать? Совсем совесть потерял, обзавелся наложницей. Знаем, чем все это заканчивается, видать, в батюшку своего пошел, тоже бастрюков на свет без числа произведешь. Говорила мне тетушка, зря ее не послушалась в свое время…
Менделееву от слов жены кровь ударила в голову, и он гневно прикрикнул на нее:
— Ты имя моего батюшки не смей порочить. Мало ли что там про него говорили. Он человек добрый был, жалостливый. Всех под свое крыло принимал, кто без отца рос. Матушка и сестры старшие мне о том говорили. А твоя с четырьмя детками на руках мать разве замуж не выскочила за молоденького учителюшку? И он вас тоже всех принял. И еще потом наплодили. Разве не так?
— Да как у тебя язык поворачивается такие дурные вещи
о моей законной матери говорить?! Ты ее мизинца не стоишь. Она по закону с ним в божьем храме венчана и положенный вдовий срок отходила, а потом только замуж вышла. Тьфу на тебя за такие поганые слова! — Она было повернулась, чтобы уйти, но Менделеев не пустил, обнял, начал ласкать и тут же просить прощения:
— Извини, Физанька, само вот глупое слово вырвалось, неправ я и прощения мне нет. — И тут же ввернул: — Но и ты хороша, зачем моего батюшку покойного помянула? Знаешь ведь, как родительскую память берегу, и никому не позволю о них слова дурного сказать. Забудем, корми лучше мужа с дороги, а то оголодал до последней степени. А девку ту попрошу, чтоб заменили солидной теткой, как ты просишь. Согласна?
— Как скажешь. Да делай, что хочешь, я тебе в делах твоих не указ… За тобой разве углядишь, все одно сделаешь по-своему…
Уже когда сели обедать, Феозва вдруг ни с того ни с сего поинтересовалась:
— И как девку ту зовут?
— Какую девку? — удивился Менделеев, который думал уже совсем о другом и забыл о недавно случившейся ссоре.
— Помощницу твою. Кого же еще…
— А ту, что в Боблово? Евдокией кличут. У нее там трое братьев на стройке у меня работают, и отец за ней приглядывает, в обиду не дадут.
— Дуня, значит, — подвела итог Феозва, — красивое имя, что тут сказать. И сама, верно, ничего…
Но Менделеев счел за лучшее не отвечать…
Несмотря на все уговоры Феозва так и не выбралась в Боблово, находя то одну, то другую причину для отказа от поездки. Зато Дмитрий Иванович, едва освобождался от дел, тут же летел в Боблово, где строительство шло полным ходом, а он начал готовить поля для посевов: сделал из реек мерный циркуль в две сажени и обошел с ним все поля, записывая результаты обмеров. Следом за ним два деревенских мальчишки несли колышки, и он забивал их, отмечая в блокноте, сколько посадит ржи, овса, а что пустит под пары, отдаст в аренду. Мужики со стройки издалека наблюдали за ним и рядили меж собой, чем это занят барин.
— Может, хочет наши наделы к себе забрать? — высказал предположение один.
— Зачем ему наша земля, когда у самого ее вон сколько…
— Так им все мало, господам этим. Вот увидишь, попрет к нам, привезет землемера из города, а с тем не поспоришь. Вспомни, ранее, что не лето, собирали по дворам мзду для землемера откупиться, чтоб наделы по совести отводил, а не как барин велит.
— Не, этот чудной какой-то, ему не земля нужна, он, говорят, чего-то строить будет, видел, сколь леса да кирпичей навозили? Для чего это все? Наверняка построит себе еще одни хоромы.
— Куда ему? Он, похоже, один-одинешенек живет. Неужто этих не хватит?
