Та тихо исчезла, пошла на кухню. Он крикнул, чтоб горничная внесла свежую рубашку. Она впорхнула через минуту, повесила на спинку кресла. Он примерил, глянул в зеркало и сорвал ее с себя, швырнул за дверь, крикнул:
— Эта худо поглажена! Давай другую! Я жду!!
Та моментально внесла новую, он выхватил рубашку у нее из рук, покрутил и тоже швырнул за дверь с криком:
— Неси глаженую! Что ты мне подаешь?! Распустились вконец!! Пороть вас некому!!
Горничная начала подавать ему, боясь заглянуть внутрь хозяйской комнаты, одну за другой несколько свежих поглаженных рубах, и все они полетели за дверь в коридор, образовав целую кучу бесформенно разбросанного белья.
А сам Менделеев, уже не в силах сдержаться, топал ногами и кричал так громко, что, казалось, было слышно даже на улице:
— Мне подадут сегодня хорошо поглаженную, без морщин, сорочку? Я сколько буду ждать? Я кому сказал? Глашка! Феозва! Сколько это будет продолжаться? Я опаздываю!!!
Просунулась голова испуганной жены и скрылась.
Заплакал Володя в детской, туда забежала перепуганная едва ли не до потери сознания горничная, за ней нянька, подхватила ребенка прижала к себе.
Плотно закрыли дверь.
Замерли.
Крики продолжались еще несколько минут, потом все стихло.
Хлопнула дверь в кабинет, и вновь стало тихо.
Феозва тихо на цыпочках подошла к закрытой двери, несколько раз дернула за ручку.
Закрыто.
Из кабинета раздавались всхлипы и рыдания.
Она прошла к себе, торопливо взяла в руки вышивку. Руки дрожали, иголка выпадала из пальцев, у нее началась дрожь во всем теле.
Вдруг в комнату вбежал плачущий Менделеев и упал перед ней на колени, протянул руки и прерывистым голосом проговорил:
— Прости, ангел мой. Прости меня, дурня. Не знаю, что со мной приключилось. Ты права, третью ночь без сна, нервы ни к черту, ничего не выходит. А тут еще сорочку подали мятую… Не смог сдержаться… Не мог…
— Рубашка глаженая. Я сама проверяла. Боюсь, Глафира тоже уволится, как и предыдущая девушка. Наверняка по городу о тебе уже идет недобрая слава. Ты совсем не можешь держать себя в руках.
— Ты права, я виноват. Глубоко виноват, но ничего поделать с собой не могу. Не в силах. Эта ярость, непонятно откуда она во мне берется. Весь свет немил. И не могу остановиться, пока не пройдет эта вспышка. Да, нужно отдыхать, гулять, ходить в театры, но у меня совсем нет свободного времени. Ты же знаешь…
— Митя, приди в себя. Ты уже взрослый мужчина, не мальчик. А ведешь себя как капризный ребенок. Так же нельзя. Я боюсь сейчас с тобой говорить, ты в любой момент можешь опять поднять крик, всех напугать, поставить в неловкое положение. Иди успокойся окончательно, а вечером поговорим. Да, не забудь извиниться перед Глафирой, она девушка неплохая, но ты ее напугал, обидел, я видела слезы у нее на глазах. Хорошо? Сделай, как прошу тебя.
— Конечно, я извинюсь, — ответил он растерянно, хотя видно было, что думает совсем о другом.
Действительно, он тотчас заглянул в детскую, увидел там сидящих, прижавшихся друг к другу молодых девушек, горничную и няньку, имени которой не мог вспомнить, с его тоже напуганным сыном на руках, подошел к ним, извинился, пообещал, такое впредь не повторится. Потом, неожиданно для себя, да и для них тоже, погладил одну из девушек по голове, даже попытался поцеловать руку горничной, но та, еще больше испугавшись проявления хозяйской ласки, тут же ее спрятала. Тогда он с вымученной улыбкой взял на руки хныкающего сына, попытался успокоить, походил с ним по комнате и вдруг, о чем-то вспомнив, вернул ребенка няньке обратно и чуть ли не бегом помчался к себе в кабинет и вновь уставился на шахматную доску.
На кафедру он зашел, что называется, туча тучей. Мрачный, насупленный, весь ушедший в себя, прошел к своему столу и достал из портфеля бумаги, разложил их и начал просматривать. Секретарь с чем-то обратился к нему, но он отмахнулся, дав понять, что занят. Кто-то из находившихся там коллег завел разговор о погоде, но он так глянул в его сторону, что тот моментально замолчал, а вскоре и совсем поднялся и, не сказав ни слова, посчитал за лучшее выйти вон. Вслед за ним направились и остальные преподаватели, включая лаборантов, желая оставить Менделеева одного, понимая, ему не до них.
Секретарь на полпути в деканат вспомнил, что забыл взять с собой некоторые документы, вернулся и, едва открыв дверь, остановился на пороге. Он увидел, как Менделеев водил пальцем по исписанному листу, держа в руке несколько карточек, с которыми последнее время почти никогда не расставался, а постоянно доставал их, перебирал, раскладывал перед собой. Вот и сейчас он повторял вслух и вовсе непонятные секретарю слова:
— У-у-у… Рогатая! Чего пялишься на меня? Чем недовольна? Почему не хочешь встать на место? Сейчас я тебя, сейчас… Не хочешь? Ну и не надо, другого найдем…
