…На кафедре к его приходу собралось уже большинство числившихся там преподавателей. Все сидели, кто-то прохаживался из конца в конец, поглядывая на остальных. Для Менделеева было приготовлено отдельное кресло у окна, куда профессор Зимин и предложил ему сесть.
— Думаю, объяснять причину, по которой мы собрались, нет нужды. Будем ли вести протокол нашего собрания, или оно будет протекать в рамках дружеской беседы? — спросил он, обводя взглядом собравшихся.
— Лучше без протокола, — подал голос пожилой профессор, — зачем он нам нужен. Выскажем каждый свое мнение и быстро разойдемся, у всех свои дела. А мнение наше, как понимаю, единодушно, пусть уж Дмитрий Иванович не ошибается. Мы к вам с большим уважением относимся, но последние события послужили толчком, чтоб все поставить на свои места.
— Совершенно согласен, — поддержал ею Зимин, — потому, если не будет возражений, предоставим слово виновнику нашего, так сказать, собрания. Дмитрий Иванович, прошу вас. Только, если можно, коротенько и по делу. Можете начинать.
Менделеев встал, не решаясь взглянуть в глаза коллегам, потом взял в руки все так же лежащую на столе газету и срывающимся голосом начал:
— Я понимаю, что одно неосторожное высказывание человека, далекого от понимания того вопроса, о чем он пишет, может наделать в обществе много шума, причем, как понимаю, не в мою пользу. Этот репортер, допущенный ко мне с позволения нашего уважаемого ректора и декана, а, замечу, не по моей личной инициативе, написал полнейшую чушь. Впрочем, другого от него нельзя было ожидать…
— Зачем же вы вообще стали с ним вести беседу о том, чего он не в силах понять, а тем более изложить научным языком? — спросил кто-то.
— Ничего подобного тому, что он изложил, мной произнесено не было. К счастью, при нашей беседе присутствовал мой лаборант, который, если собравшиеся пожелают, наверняка может подтвердить. Готов пригласить его.
— Зачем? Мы не судебный процесс проводим, приглашать свидетелей не входит в наши цели, — отмахнулся Зимин. — Мне бы хотелось услышать ваше мнение о том, что стало вчера темой нашего разговора. О вашем законе периодичности химических элементов. Не помню, как его полное наименование?
— Законом его пока еще рано называть, это всего лишь мой личный опыт, основанный на сопоставлении всех известных науке химических элементов. В моей второй части «Основ химии» он так и прописан. — Он взял со стола свою книгу, раскрыл на нужном месте и прочел вслух: — «Опыт системы элементов, основанный на их атомном весе и химическом сходстве». Всего лишь опыт, — подчеркнул он, — основанный на моих изысканиях и сопоставлении свойств и связей различных ныне известных элементов.
— Но ведь на этот счет предпринимались и более ранние попытки европейских ученых? — задал ему вопрос Зимин.
— Кого именно вы имеете в виду? — уточнил Менделеев.
— Да тех же наверняка известных вам: француза Шанкуртуа, англичанина Ньюлендса, немецкого химика Мейера. Ученый мир отверг их схемы, построенные примерно по тому же принципу. Почему вы не упоминаете о том в своей монографии? Я ее внимательно проштудировал и ничего на этот счет не обнаружил, — продолжал дискуссию Зимин.
— Позвольте возразить, Николай Николаевич, но моя книга не предполагает исследования исторического плана, где бы нашлось место для этих имен. Я всего лишь изложил в ней свои взгляды.
— Почему же тогда в вашей таблице зияют пустые клетки? Вы забыли их заполнить или они так, по ошибке, там оказались? — спросил ехидно пожилой профессор, более всех настроенный критически.
— Эти элементы пока не открыты… — начал Менделеев, но пожилой профессор перебил его:
— Позвольте, позвольте, это похоже на некое пророчество, что в науке просто недопустимо. Помнится, в древние времена были такие авгуры, или там оракулы, к которым приходили за предсказаниями. Они гадали на внутренностях убитых для жертвоприношений животных. А вы, уважаемый, чем пользовались? Просветите нас, может, мы тоже попытаемся предсказать что-то там…
Послышались отдельные смешки, и лишь один Ильин, с которым Менделеев был в дружеских отношениях, попытался заступиться:
— Не нужно сравнивать гадание с научным предвидением. Вспомните лучше Архимеда, который, лежа в наполненной водой ванне, открыл свой закон. А Ньютон? Он сам писал, что, глядя на падающее яблоко, вывел закон о всемирном тяготении… Почему же вы лишаете Дмитрия Ивановича подобного качества, оскорбляя тем самым его?
— До оскорблений дело не дошло, — остановил его Зимин, — не нужно обобщать и передергивать. Я лично тоже не нахожу в том особого предвидения…
— Тоже мне, сравнили Менделеева с сэром Ньютоном! — фыркнул из своего угла пожилой профессор. — Его закон признан во всем мире, а эта, с позволения сказать, табличка, жалкий пример потуг человека, который не знает чем себя занять. И теперь он заслуженно прославился не с самой лучшей стороны.
Теперь уже не выдержал Менделеев и, не сдерживая себя, ввязался в спор:
