Необычная радуга не идёт из головы. Во время экспериментов с «Зеркалами» тоже было много непонятного: и зависающие в небе светящиеся объекты, и перламутровое сияние. Всё фиксировали на камеры, но толкового объяснения до сих пор нет. Возможно, считают многие в институте, это возмущения ионосферы. Реакция информационного поля Земли.
В стеклянной кафешке рядом с домом он успокаивает возмущения желудка двумя порциями салата «оливье» и тарелкой борща, явно не по первому разу разогретого, брезгливо отодвигая на край бурые бруски обесцвеченной свеклы, вылавливает из бульона волокна мяса. Дома после горячей ванны и крепкого чая с таблеткой аспирина Миша припадает к подушке.
В самый последний момент, когда над перроном раздаётся протяжный гудок, он вскакивает на подножку. Состав трогается. Он идёт по вагону и заглядывает в открытые двери купе. Темноволосые и белокурые, длинноволосые и коротко стриженные, совсем юные и зрелые, ещё не потерявшие женскую притягательность, они улыбаются ему. Их глаза и губы обещают ласки, но он ищет Лизу. Среди них её нет. В одном из купе у окна – в полоборота к нему – сидит Женя и смотрит, не мигая, огромными глазищами, переполненными до краёв слезами. «Как два прозрачных озера, – думает он, – если пальцем дотронуться до её щеки, они потекут светлыми ручейками, словно талая вода в снегу». Жалость к Жене переполняет сердце, но он бежит дальше по нескончаемому вагону. Резкий толчок сбивает его с ног – поезд неожиданно останавливается меж лесистых холмов. Теперь он бредёт куда-то на зов мелодии, исполненной неги, и видит рыжеволосую девушку в странной красной шапке с помпоном. Она смеётся, идёт к нему. Подходит совсем близко. Совсем близко. Обнимает его и льнёт всем телом. Её руки ласкают его, а он задыхается от нежности и понимает, что это Лиза, но только с чужим лицом. Во сне такое бывает, говорит он себе, с готовностью отвечая на ласки рыжеволосой, но она неожиданно резко отталкивает его и, взмахнув руками, взлетает. Девушка парит над озером большой огненной птицей в багряном золоте разметавшихся кудрей. Она смеётся и кричит голосом Лизы: «Приезжай! Ты мне нужен».
Миша долго не открывает глаза, удерживая сладостное послевкусие сна. Он знает, стоит лишь разомкнуть веки, как всё тут же улетучится, забудется и исчезнет навсегда. Останутся лишь ощущения, приятные или не очень. Лизин голос отдаляется, превращаясь в короткие и настойчивые гудки.
Милая, всё понимающая девушка с междугородной телефонной станции охотно подтверждает:
– Да, звонили. Да, три минуты назад. Да-да-да, по этому номеру.
Через час Миша стоит у кассы железнодорожного вокзала. Он покупает билет на ближайший поезд до Томска.
НЬЮ-ЙОРК-МОСКВА. АПРЕЛЬ 1993 ГОДА
Пол Мельци, сорокадвухлетний главный редактор популярного журнала «ART RING», второй час наворачивает круги, методично измеряя шагами зал вылета аэропорта «Джон Кеннеди», и нетерпеливо поглядывает на электронное табло в ожидании рейса «Нью-Йорк-Москва». Привычку снимать нервное напряжение стремительной ходьбой он унаследовал от отца и деда, а может, от прапрадеда Витторе Мельци – двадцатилетнего итальянского иммигранта, сошедшего на берег Гудзона с одним-единственным фанерным чемоданом в руке.
Вылет самолёта задерживается на два часа из-за погодных условий. Отголоски третий день бушующего над Атлантикой циклона докатились до побережья ливневыми дождями. Ломаные сполохи молний всё чаще озаряют стеклянный купол ночного неба над четвёртым терминалом. Под гигантской крышей не слышно раскатов грома, а только монотонный гул десятков тысяч голосов утомлённых людей, в распланированную жизнь которых нежданно вторглась стихия. Гроза уже несколько часов испытывает их терпение, отменяя неотложные дела. «Возможно, ломая судьбы», – думает Пол. Он одиннадцать лет добивался визы в Россию и любую заминку воспринимает, как непростительную потерю времени, особенно сейчас, когда Москва, наконец-то дала добро. Ему нравится это выражение, как, впрочем, и ряд из тех, что покрепче. За два года вынужденного знакомства с русским бытом с самой неприглядной изнанки он неплохо изъясняется на этом языке, и не только на литературном. Вторую поездку Пола в Россию дядя Джефри считает безрассудством, неоправданным риском, блажью, авантюрой.
– Россия – это место, где любят унижать и унижаться, – цитирует он русского диссидента, утопая в сладковато-пряном лакричном аромате сигары «Пурос», скрученной смуглыми женскими ручками из листьев гондурасского табака, выдержанного не менее десяти лет. – А ты, похоже, не дополучил там свою порцию унижений?
«Его можно понять, – считает Пол, – моя свобода влетела в копеечку», – но сам в очередной раз несёт что-то про рухнувшую советскую империю и про Россию, уже совсем не ту, что одиннадцать лет назад. Сентиментальными признаниями в том, что на самом деле мучает его по ночам, а старина Фрейд называл «напряжением и разногласием между Я и Сверх-Я», сердце Джефри Мельци не растопишь.
