Сначала мне позвонил расстроенный папа из Подмосковья, который остался с Алисой один на один, пока мама проходила курс облучения в Балашихе. Он сообщил, что Алиса загремела в больницу по «скорой». А поздно вечером позвонила сама Алиска, которая кричала и визжала в трубку, что умирает, и что уже не чувствует своего тела…
Это было страшно!
Но не ночью же пускаться в дорогу! Тем более, что меня в отделение к дочери ночью никто не пропустит. Если вообще можно пройти в инфекционную больницу посторонним людям, в чем я сомневалась. Нашла по интернету номера телефонов отделения, но никто на мои звонки не ответил. Скорее всего, это номера начальства, которое глубокой ночью отдыхает дома.
На следующий день я поехала на своей машине в эту больницу, куда сложно добраться на общественном транспорте, потому что она находилась в удаленном пригороде. Номера телефонов отделения так и не отвечали, хотя я их набирала снова и снова. Да, и что бы мне сообщили по телефону? Ровным счетом — ничего! Пришлось прорываться к заведующей отделением.
Я застала ее в дверях, и попросила поговорить со мной. До сих пор не понимаю, почему она вела себя так, будто я ей миллион задолжала. Алиска осталась жива после этой страшной ночи! И это — главная хорошая новость! А дальше докторша начала мне втюхивать, что дочь нужно срочно переводить в специализированную платную клинику для ВИЧ-инфицированных в Москве, на Соколе. Только там, якобы, можно получить квалифицированное лечение.
— А откуда у меня деньги на платное лечение? — я так и ответила ей, прервав монолог о переводе в Москву.
Или заведующую отделением больше интересует, чтобы не портилась отчетность, ведь Алиска, судя по ее жуткому ночному звонку, действительно находилась между жизнью и смертью? А если обследование только началось, зачем нужен перевод в платную клинику? Или она хотела, чтобы я ей налом сейчас отстегнула? Но если начать платить с первого дня пребывания в стационаре, то потом вообще ничего бесплатного не дождешься. Только и будут доить. Уже проверено!
А заведующая отделением сыпала на мои конкретные вопросы какими-то немыслимыми медицинскими терминами, которые я не понимала, естественно переспрашивала, чем раздражала ее все больше, ведь она поняла без обиняков, что я не собираюсь ни переводить дочь в Москву, ни платить ей. И вообще — она довела меня до слез! Почти до истерики! Гадина!
Если бы тебе, тетка, порассказать, чего вытворяла Алиска, измываясь над нами эти годы… Как мне хотелось этой холодной медичке высказать наболевшее, но я видела, что это бесполезно. Да, и что говорить? Ты, чужая тетка, для себя решила: виновата нерадивая мамаша, которая бросила ребенка, пусть и великовозрастного, на произвол судьбы, а сама с богатым мужем как сыр в масле катается.
Или ушлая Алиска ей напела с три короба, как и всегда, как и всем, чтобы себя, прохиндейку, выгородить? Такая мысль тоже мелькнула. Моя старшая дочь очень любит изобразить из себя невинную жертву обстоятельств, овечку на заклании, будто все, что она натворила, произошло по вине кого угодно, только не ее самой. И это якобы вовсе не от потребления наркотиков. Такой она была всегда! Наркотики лишь добавили жару в уже полыхающую ненависть ко мне.
Я долго после разговора с заведующей отделением не могла успокоиться. Меня трясло, как в лихорадке, но я не стала унижаться оправданиями, чтобы разжалобить ее. Поняв, что никуда я Алису переводить не собираюсь, заведующая сказала, что переливания крови они берут на себя, но нужно срочно достать гаммоглобулин для капельниц, иначе вытащить пациентку не удастся. На курс нужно потратить около двадцати тысяч рублей. Позже я узнала, что они должны были это делать бесплатно. Ну да, Бог с ними! Дальше я пошла взглянуть на дочь.
Отделение открылось недавно, после ремонта здания, и выглядело современно. Палаты представляли собой запирающиеся боксы на двоих пациентов со всеми удобствами и процедурной комнатой внутри. На дверях зияли окошки, через которые можно передавать еду, не входя в помещение.
Мне разрешили войти в бокс, поскольку ВИЧ и гепатит С в быту не заразны. Алиса пока обитала одна, без соседей, и крепко спала под действием лекарств. Тяжело ей далась прошедшая ночь. Будить дочь я не стала, только ужаснулась зеленому цвету лица и впалым щекам, обрисовавшим скулы.
«В кого у нее скулы-то? Ни у меня, ни у бывшего мужа нет… Боже, о чем я думаю?! — тут же пронеслось в голове. — У меня дочь умирает, а я о каких-то скулах».
Но, видимо, моим мозгом поставлен очередной барьер чувствительности, чтобы пережить все: Алиса, мама… Потом опять — Алиса, мама… Какой организм выдержит?
Прямо из отделения позвонила двоюродному брату и попросила помочь привезти вещи в больницу, а то мне не дотащить. Купила тапки, халат, ведь дочь забирали по скорой в невменяемом состоянии, продукты, кое-какие мелочи, чтобы обустроить скудный больничный быт. Неизвестно, сколько придется лежать здесь Алисе. У папы взяла старый телевизор, предназначенный для дачи…
