Иван, сидевший на табурете, намертво вмурованном в пол допросной камеры, покорно вздохнул. Назвавшись, отвечал дальше — от роду тридцать три года, по происхождению — крестьянин, до семнадцатого года был на фронте, партийная принадлежность — сочувствующий большевикам, в годы Гражданской войны опять же на фронте, имеет ранения и именное оружие от комфронта. В данный момент — безработный. Мурыжили вторую неделю. Вроде бы все, что можно, выспросили в самом начале. Ан нет — по десять раз записывали ответы на одни и те же вопросы, словно и не было у Советской республики недостатка в бумаге. То, что он защищался от грабителя, оказавшегося чекистом, не верил никто. Или делали вид, что не верят.
Череповецкое губчека, с февраля ставшее губернским отделом ГПУ РСФСР, занимало дом бывшего виноторговца Горбаненко. Может, не самое подходящее место, но должно же губернское управление где-то находиться! К тому же новое название ГПУ еще не прижилось и "гепеушников" по старой памяти называли чекистами. Огромный подвал — бывшее винохранилшце, был переделан во внутреннюю тюрьму. Если принюхаться, еще чувствовались винные запахи, хотя все вино было выпито еще в семнадцатом — упившихся до поросячьего визга революционеров отливали холодной водой. Кое-кто, дорвавшись до дармовщины, протрезветь не сумел — пошел на тот свет пьяным! Был здесь штурм Зимнего дворца в миниатюре. Кормили сносно — на завтрак и на ужин — ломоть хлеба с воблой, в обед "шрапнель" или щи из капусты. В выходные к завтраку добавляли куриное яйцо! Для питья и умывания стояло ведро, а на оправку выводили по требованию арестанта. Словом, грех жаловаться. Одно плохо — смертельно хотелось курить. Махорку отобрали при аресте, а попросить папироску в одиночной камере было не у кого. Под нарами отыскалась "заначка" от предыдущих сидельцев — парочка окурков, ломаная спичка. Расщепив ее пополам, кое-как протянул два дня.
Сегодня, судя по яйцу, был выходной, но чекисты работали.
— Кого из руководящего состава губкома, губисполкома или губчека вам надлежало убить? Кто послал?
— Никого я убивать не собирался, никто не посылал, — упрямо повторял Иван в десятый или сотый раз и добавил: — К террористам, левым и правым эсерам не принадлежу и никогда не принадлежал.
— А мы, гражданин Николаев, не настаиваем, что вы принадлежите к социал-революционерам, — торжествующе заявил чекист — молодой парень в кожаной куртке. — У нас есть доказательства, что принадлежите к одной из монархистских организаций.
— К какой организации? К монархической? — удивился Иван. — Да вы что, опухли?
Не удержавшись, Николаев сказал все, что он думает о царе, монархистах и дурнях, кто причисляет честных красноармейцев к кадетам и прочим контрикам.
Чекист слушал не перебивая, словно пытался запомнить все многоэтажные загибы. Потом с видом циркового фокусника, что вытаскивает из шляпы испуганного кролика, полез в карман.
— Это ваше? — развернул тряпицу с наградами.
— Мое, — не стал отрицать Иван.
— С какой целью носили с собой портреты царя Николашки? — задал чекист неожиданный вопрос.
— Какие портреты? — не понял Иван.
— А это что, хрен в пальто? — повысил голос дознатчик и ткнул обгрызенным ногтем в медаль "За беспорочную службу", на которой красовался портрет последнего императора. — А это — теща твоя? — ткнул "В 300-летие дома Романовых", где были профили первого и последнего Романовых. — Так с какой целью?
— С какой целью? — оторопел Иван. — Никакой цели не было. Просто носил — и все.
— Что значит — просто так? — повысил голос дознаватель. — Вы носили с собой символы свергнутой власти и портреты кровавого царя?
— Я эти награды кровью заработал. А уж носить ли, выкидывать — мое дело! Да и не на груди я их носил, а за пазухой.
— Значит, за царя кровь проливал, награды от него получал? — с удовлетворением сказал чекист. — Так и запишем..
— Пиши, мне не жалко, — пожал плечами Иван и попросил: — Ты бы закурить мне дал да воды попить принес.
— Ничо, на тот свет без курева пойдешь. — Ивану Николаеву стало не по себе. Конечно, трусом он не был — отвыкаешь пугаться за шесть с лишним лет войны, но все же… Одно дело, когда словишь пулю или осколок в бою и другое коли тебя к стенке поставят. Эх, нагляделся он, как к стенке-то ставят. Ничего хорошего!
— Ты, мил-друг, меня с контрой-то не равняй, — мягко сказал Николаев, подавив дрожь в кончиках пальцев. — Я, к твоему сведению, в Череповце Советскую власть устанавливал и на фронте против белых воевал!
— Ты хайло-то не разевай, фронтовик сраный! — презрительно бросил ему в лицо дознаватель. — Много вас, героев, развелось. Думаешь, если на фронте вшей кормил, так все можно? Да я таких, как ты, итит твою, сотню положу!
— Чего?! — набычился Иван. — Сотню, говоришь? Да мы таких, как ты, раком ставили!
