— Этот нас с тобой ловить должен. Махов Александр, старший инспектор утро. Его в начальники прочат, но он упирается. Шустрый парень, но на одну ногу хромает — бегает плохо. Этот, говорят, липовых дел не шьет. У него все четко — вещцоки, показания. А еще умеет ловить на противоречиях. Примета такая есть — коли Махов дернул ножкой перед кем-то из деловых — брать его будет.
Николаеву показалось, что старший инспектор посмотрел прямо на него, и по-особенному дернул ногой.
— Ладно, давай лучше чайку попьем, — предложил Иван, отводя взгляд в сторону. — Самовар артельный, шанежками пахнет.
— Не, пошли-ка лучше в ресторан. Недавно еще один открылся. Название смешное — Москва! Цыплят там готовят лучше, чем на Казанской. Угощаю!
В Череповце уже была гостиница "Лондон", были рестораны "Париж", "Берлин" и "Петроград", а теперь, стало быть, "Москва" появилась.
В ресторане заказали жареных цыплят с рисом, соленых грибов и графинчик. Верно, вспомнив про злоключения Муковозова, Васька запросил баранину, но ее не было.
— Вот, ресторан "Москва" — столица России, а простой баранины нет, — посетовал Васька.
— Так не сезон, — пояснил Иван. — Овец по осени колют, когда шерсть выросла, шкура на полушубок пойдет или на шапку. Сейчас-то, какой смысл скотину колоть?
— Вот, чё еще у тебя спросить-то хотел — а чего у вас овец не разводят? Тимоха сказал, десять штук у него, чё так мало?
— Вась, как их у нас разводить? Овец выпасать надо, а в наших краях с ноября по март снег лежит, а трава только в конце апреля пойдет. Раньше мая не выгонишь. Это, почитай, полгода в хлеву стоять будут, а сожрут — что твоя корова. Кто побогаче, те держат — шерсть на валенки, шкуры на сапоги. У Муковозова десять овец — это много! А чего тебя на овец-то пробило? Как говорят — лопай, что дают! Вон птицу нашу несут.
Ваське трескал, за ушами пищало, а Ивану не очень понравилось — цыплята пережарены и чересчур наперчены. Зато в ресторане был певец — низенький толстый дядька с неплохим баритоном. Певческие голоса Иван научился распознавать еще в учебной команде, бас от тенора, тенор от баритона отличал. На хрена это было солдатам императорской армии, никто не знал, но разбирались.
Пулковский, выпив пару рюмок, расчувствовался, полез в карман за деньгами и отправился заказывать песню. Певец, малость посомневавшись, посоветовался с метрдотелем, начал выводить:
Васька, прикрывший глаза от удовольствия, принялся вполголоса подпевать:
Иван не очень любил воровские песни. Ну, до чего ж они любят на жалость давить, а уж себя-то как любят пожалеть — тьфу! Вона, на Пулковского посмотришь — у того уже слеза капает в тарелку, а цыпленок и так пересолен. Но после третьей рюмки сам не заметил, как присоединился к Ваське:
— Мужики, а вы местные будете? — выдернул их из жалостливой песни чей-то незнакомый голос. Надо сказать — тоже жалостливый.
Иван приподнял голову. Вот только соберешься песни попеть, так какая-нибудь зараза помешает!
Перед их столиком стоял парень лет двадцати пяти купеческого вида — пальто с начесом, папаха, а на ногах не крестьянские валенки, а дорогие бурки.
— Мужики пашенку пашут, — лениво отозвался Васька. — Паскуда, весь кайф обломал. Щас я тебе…
Пулковский сейчас выдал бы что-нибудь "рога пообломаю" или "шнифты выдавлю", а то и заехал бы парню по морде, но под взглядом Ивана осекся. После того случая в Питере, когда его избили люди Косого, развязав небольшую бандитскую войну, Васька стал осторожнее. На сколько его хватит, неизвестно, но пока пил в меру и руки по пьянке не распускал.
— К незнакомым людям, товарищ, нужно обращаться: "Граждане!" — веско сказал Иван. — Вы где, гражданин, такое видели, чтобы мужики по ресторанам ходили?
— Извините, граждане, — стушевался парень и уже повернулся, чтобы уйти, но Иван, подмигнув Ваське (Интересно же, чё этому бобру понадобилось?), окликнул его:
— Чё хотел-то, гражданин хороший? Дело какое?
— Да видел я, что вы на санях к ресторану подъехали, — сообщил парень. — Решил — вот, местные, а я возчиков нанимаю до Рыбинска.
— Мы что, похожи на возчиков? — обиделся Васька.
