Умиду хотелось пойти вместе с Шукуром Каримовичем в поле, поговорить с колхозниками. Но вряд ли его научному руководителю понравится, если его ученик будет более словоохотливым, чем он сам. Да и другие могут подумать, что он — выскочка, старается казаться «вумным». Поэтому Умид или оставался в машине, или молчаливо стоял среди колхозников, не принимая участия в беседе. Иногда даже охватывала неприязнь к домулле, который уже несколько часов кряду со скучающим видом сидит в машине. В пути временами дремлет. И если машину встряхивает на ухабе, дергается и, сообразив, в чем дело, с неприязнью поглядывает на шофера.
Шукур Каримович иногда приглашал его пойти с ним вместе посмотреть поле. Домулла шумно зевал, прикрывая рот ладонью, и говорил: «Вы уж ступайте, уважаемый, поглядите. А я все это уже видел…» И, оставшись с Умидом, вслух сожалел о том, что не улетел вчера вечером вместе со своими пожилыми коллегами — можно было однажды рискнуть полететь и на самолете, чем трястись нынче в машине по этим раскисшим дорогам. Что зимой тут можно увидеть или найти? Пшик! Экскурсия эта — просто прихоть начальства. А он, чудак, поддался на это. Эх, лучше бы поехал к знакомому садовнику и заказал ему плов. В самом деле, Умиджан еще не пробовал такого плова, какой тот умеет стряпать…
Услышав обрывки разговора, домулла раскрывал дверцу и, обращаясь к Шукуру Каримовичу, ворчливо укорял его:
— Эй, уважаемый! Вы уж не компрометируйте советскую науку. Разве можно у людей спрашивать о таких пустяках? Что о нас могут подумать колхозники?
Пулатджан Садыкович украдкой присматривался к своему однокашнику, который вызывал у него снисходительную улыбку. Острый на язык, вездесущий Салимхан, так живо выступавший на всех комсомольских собраниях, нынче, видимо, довольствуется уже приобретенным. Почему-то вещи, так заинтересовывающие всех, нисколько не трогают профессора. Неужели он и в самом деле сделался равнодушным ко всему? Или просто устал?.. Наверно, с возрастом все люди становятся такими. Ведь ему, секретарю обкома, тоже врачи советуют не утруждать себя лишней работой, не волноваться, бережнее относиться к своему здоровью. По-видимому, Салимхан придерживается советов «ангелов-хранителей»…
В колхозе «Зарбдор» о прибытии гостей были уведомлены. В кишлаке Тупкайрагач в просторной сельской мехманхане[20] был накрыт для них большой стол. Во дворе разделывали свежую тушу барана. Путешественники были порядком утомлены, проголодались, и от приглашения «попить чаю» никто не стал отказываться. В этих краях, каким бы обильным ни было угощение, хозяева всегда приглашают выпить с ними пиалушку чаю. Поэтому никто не удивился, увидев на столе, накрытом вышитой белой скатертью, и коньяк, и свежую зелень, и фрукты, и исходящий дымком румяный шашлык, и различные ферганские блюда…
Перекусили. Выпили за щедрую ферганскую землю и тех, кто ее возделывает. Отдохнули, попивая густой зеленый чаек. Потом кто-то пригласил рассаживаться по машинам.
Отворив дверцу автомобиля, где уже восседал порозовевший домулла, обернувшись, Умид увидел седобородого старика, увлеченно рассказывающего что-то окружившим его слушателям. Умид потихоньку закрыл дверцу и подошел к той группе. Он узнал, что это Умурзак-ата, которого все здесь называют Кошчи-бобо, что означает «дедушка Пахарь». Было заметно, аксакал с удовольствием подробно объяснял не только гостям, но и своим колхозникам, на каком из участков какой сорт хлопчатника предпочтительнее сеять. И, главное, старался растолковать, почему он так считает, приводил свои веские аргументы. Не горячился, если ему возражали.
— Несколько лет назад в нашем колхозе почти целый год прожил человек по имени Румкович, — рассказывал старик. — Он все наши поля как свои ладони знал. Поначалу мы все диву давались, что он то там земли наберет, то там — и в мешочках к себе домой таскает. Сядет, бывало, около кустика хлопчатника и все о чем-то думает-размышляет. «Не тронулся ли умом человек?..» — беспокоились мы. — Кошчи-бобо с лукавой улыбкой оглядел собравшихся. — И только когда он от нас уехал, этот человек, мы узнали, что он, оказывается, большой ученый, лавриятом работает… Оказывается, семена, которые мы нынче сеем, он вывел. И неловко нам, что про человека нехорошо думали. По сей день ему спасибо говорим. Его семена по нраву пришлись нашей землице… Вот ему, Румковичу, помнится, я рассказывал, что, когда я был еще мальцом, кустики хлопчатника едва-едва вырастали людям по колено, а коробочки были не крупнее грецкого ореха и такие жесткие — хоть камнем коли. Пока вынешь из них волокно, руки в кровь издерешь… Об этом я рассказывал Румковичу… А сегодняшний хлопчатник разве чета тому? Цены ему нет! И тому человеку цены нет, который сотворил все это…
Дверца черной «Волги» распахнулась, и из нее послышался раздраженный голос Абиди:
— Не Румкович, а Румшевич! И он не один работал над выведением этого сорта. А над этим делом целый коллектив корпел в поте лица! И поверьте мне на слово, аксакал, есть у нас сорта и получше, чем вы сеете…
