Она крепче сжала рукоять. Она бы не колебалась, если бы он попросил ее ночную рубашку, готовая предстать обнаженной перед толпой вороватых прислужников, чем отказаться от единственного физического напоминания о Балларде, которое у нее было.
— Это всего лишь расческа, — солгала она, уже оплакивая неизбежную потерю.
— Я бы не доверил тебе деревянную ложку. Отдай ее мне, — он подчеркнул свое нетерпение по поводу того, что она тянет время, подтолкнув Мерсера пистолетом.
Она осторожно положила кинжал на пол, явный признак того, что то, что она держала в руках, было гораздо более ценным, чем расческа. Один из приспешников Джименина передал сверток своему хозяину.
Дон вытряхнул кинжал из шелка. Его глаза загорелись алчным блеском при первом взгляде на ножны.
— Гораздо интереснее, чем деревянная ложка, — тихо сказал он, передая кремневое ружье человеку, который дал ему нож, и вытащил лезвие из ножен. Восхищенный ропот его людей сопровождал его низкий свист. Зубы Луваен заскрежетали. Он взглянул на нее, затем на лезвие, прежде чем задержать на ней более пристальный взгляд. — Это либо подарок одного воина другому, либо одного любовника другому. Что это, госпожа Дуенда?
— Не твое дело, ты, вороватый слизняк, — от мысли, что он догадается о ее отношениях с Баллардом, у нее по спине пробежали мурашки.
Он пожал плечами, вложил нож в ножны и засунул его за пояс.
— Неважно. Теперь у меня есть прекрасное оружие, которым я могу пополнить свою коллекцию, — он ухмыльнулся в ответ на ее рычание и вернул кремневый пистолет.
— Чего ты хочешь, Джименин? — Мерсер обратился к своему похитителю впервые с тех пор, как ему вынули кляп.
Ухмылка другого мужчины превратилась в оскал, обнажив рот, полный грязных, пожелтевших зубов.
— Ты знаешь, чего я хочу, и ты скажешь мне, как я могу ее заполучить.
Луваен закатила глаза — единственные части тела, которые не болели после того, как она скатилась с лестницы. Неужели это никогда не закончится?
— Цинния замужем, Джименин. Почему ты не можешь оставить ее в покое? Оставить нас в покое?
— Потому что я получаю то, что хочу, и поспешный брак не является препятствием. Особенно, когда этот сопляк де Ловет — ее муж.
С тех пор как начался весь этот разгром, Луваен справлялась с Джименином самостоятельно и предпочитала, чтобы все было именно так. Теперь она жалела, что «сопляк де Ловет» не был здесь, чтобы он мог заставить Джименина съесть свои собственные зубы. Тонкий, испуганный вздох вырвался у нее, когда он сунул руку под дублет и вытащил серебряное зеркало.
— На этот раз ты привезла с собой домой несколько исключительных вещей. Кинжал, достойный королевской особы, и зеркало, наделенное магией.
— Ты идиот, — решительно сказала она. — В зеркале не больше магии, чем в моем чайнике.
Он провел пальцем по краю, где стекло встречалось с серебром.
— Слишком поздно, госпожа. Сегодня вечером я застал вашего отца, который очень нежно пожелал спокойной ночи очень любезной даме Купер. У них был поучительный разговор об этой особой вещичке прямо у вас на пороге.
Луваен бросила тяжелый взгляд на своего отца, который побледнел.
— Я понятия не имел, Лу! Я никого там не видел.
Она сжалилась над ним. Они оба недооценили Джименина.
— Я бы тоже не увидела, папа, — ее губы скривились в усмешке. — Порядочные люди не шныряют в темноте, не подглядывают за чужими окнами и дверями, чтобы подслушать частные разговоры.
Джименин оставался невыносимо невосприимчивым к ее презрению, его лицо превратилось в злорадную маску триумфа.
— Призови ее, Луваен, — он издевательски произнес ее имя по слогам. Она медленно подняла руку и показала ему безошибочный жест. Его ответный хмурый взгляд заставил замолчать приглушенный смех его людей. Он прижал конец ствола кремневого ружья к виску Мерсера. — Убей своего отца или предай свою сестру, — зубастая улыбка вернулась. — Отвратительный выбор, не так ли, сука?
Если бы она не думала, что ее враг будет упиваться моментом и наслаждаться ее отказом, она бы упала на колени и умоляла его о пощаде. Цинния никогда не простит ей, если что-то случится с их отцом. Мерсер не простил бы ей, если бы с Циннией что-то случилось.
— Подними зеркало повыше, — сказала она.
Мерсер дернул свои путы:
— Луваен, не надо.
У нее не было выбора:
— Покажи мне Циннию.
Знакомый туман заполнил стекло, прежде чем рассеяться. Джименин отвернул от нее зеркало. Его лицо покраснело в тусклом свете, и он облизнул губы. Луваен отшатнулась. Только боги знали, что показало зеркало: какую личную жизнь и достоинство своей сестры она разрушила, чтобы спасти своего отца. Ей ничего так не хотелось, как стереть ухмылку с лица Джименина.
Он уставился в зеркало, его рука скользила по серебряной оправе, как будто он гладил кожу Циннии.
— Вот это зрелище, на которое стоит посмотреть, — он передразнил свои слова, подавшись бедрами вперед.
— Заткни свой грязный рот, мерзкий ублюдок, — Мерсер, выведенный из себя своей естественной пассивностью, сверкнул глазами.