В своих рассказах автор пытается понять душу русского человека, оказавшегося на изломе истории. Рассказы написаны в жанре психологического рассказа и объединены одной темой: противостояние человека и жизненных обстоятельств. Герои этих произведений – обычные люди, живущие среди нас: старик, священник, домохозяйка, монах, бомж, военнослужащий, бизнесмен, иконописец, начальник цеха, таежник и многие другие. Каждому из них приходится делать тот или иной выбор в непростых ситуациях и принимать решения, определяющие их судьбу.
Я увидел этот мир таким, каким отобразил его в своих рассказах.
Возможно, Вы видите его другим. Что же? Имеющий глаза – да увидит.
Белов Андрей Викторович, автор многих рассказов, хорошо известен российскому и европейскому читателю. 1990-е годы он встретил старшим научным сотрудником, кандидатом технических наук. После начала реформ в стране прошел путь, характерный для своего поколения: работал по многим профессиям (старший научный сотрудник, водитель, грузчик, главный металлург завода, курьер, менеджер, куратор завода строительно-дорожной техники, заместитель главы представительства одной из европейских кампаний, участник экспедиций по таежным районам страны)… Много ездил по европейской части России, Уралу и Сибири. Побывал во многих странах Европы и Азии. Встречался с монахами, священниками, людьми различного социального статуса (от очень богатых до нищих), общался с министерскими работниками, нефтяниками, газовиками, таежниками, бродягами… Автору есть что сказать людям. Его произведения написаны в жанре психологического рассказа в лучших традициях русской литературы. Своеобразие рассказов автора заключается в том, что часто концовка описываемых событий непредсказуема.
Автор неоднократно публиковался в России и за рубежом.
Адрес для связи с писателем, отзывов и пожеланий: belovsc2016@gmail.com
Закончилась вечерняя служба, и прихожане, выходя из церкви, оборачивались, крестились, степенно кланялись и торопливо расходились по домам.
Вот и опустела небольшая площадь перед церковью. Последним из нее вышел отец Алексей. Взгляд его был обращен себе под ноги. Во время исповеди молодой прихожанки ему стало дурно, на душе повисла тяжесть, защемило сердце, будто он совершил то, в чем каялась она, а покаяться ей было в чем, ох, было. «А ведь совсем еще молоденькая – вся жизнь впереди, – подумал молодой священник. – И до глубинки российской медленно, но доходят пороки, царящие в больших городах! А что, если падение нравственности и, как следствие, духовности народа будет распространяться от больших городов по всей стране, как эпидемия? Устоит ли перед ней простая русская душа, испокон опирающаяся на глубокую нравственность и чистоту помыслов корнями, уходившими в далекие поколения, веками жившими на этой земле? А я? Не испоганится ли моя душа тем, что я слышу на исповеди? Помоги, Господи!»
Выйдя из церкви, отец Алексей вдруг пошатнулся, поднял взгляд и стал бессмысленно оглядываться вокруг. Он не понимал, где находится, вытянул вперед одну руку, вторую, как слепой, ищущий хоть какой-то опоры.
– Сюда, сюда, вот пожалуйте, батюшка, на скамеечку, – услышал он чей-то вежливый и угодливый голос.
Молодой батюшка не задумываясь пошел на голос и наткнулся на лавочку, оказавшуюся совсем рядом. Едва дойдя до нее, снова пошатнулся, голова его поникла, и через мгновение он лишился сил и беспомощно стал оседать на землю, но кто-то подхватил его и уложил на спасительную скамью. Он почувствовал во рту, под языком, таблетку валидола, тут же ее выплюнул, часто задышал и, не открывая глаз, сказал тихо:
– Нет, не сердце у меня болит.
Но вот дыхание его стало ровнее и через несколько минут совсем успокоилось; отец Алексей открыл глаза и как лежал на спине без сил, так и стал смотреть вверх, на небо, которое было свободно от облаков и усеяно мириадами больших и малых звезд; это творение Божие смотрело на него сверху своим зачаровывающим взглядом – удивленным взглядом множества недосягаемых светящихся маячков.
Постепенно взор его становился все более осмысленным, и он с трудом выговорил, сам не осознавая, кому говорит:
– Душа у меня изболелась, сомнения поселились в ней.
– А может, так и должно быть, ведь грехи людские – пороки человеческие – пытаетесь на исповеди пропустить через свое сердце? – опять раздался тот же голос, вкрадчивый и тихий, но уже было в нем и лукавство, и ехидство. – Может, пора уже и привыкнуть.
– Священник не врач, чтобы к горю привыкнуть, – с трудом начал говорить батюшка, по-прежнему глядя на звезды. – Он имеет дело с душой человека, с ее болью. Кто-то из священников, может, и черствеет душой, свыкается, а кто-то, наверное, изначально был равнодушен к людям – таким и привыкать не надо. Почему впадаю я в уныние всякий раз после принятия исповедей?
– Может, оттого смятение в мыслях ваших происходит, любезнейший Алексей Лукич, что предстает перед вами бесконечная пучина греховности всего мирского? И пучина эта втягивает в себя все больше и больше людей, кои даже не сопротивляются течению, влекущему их, и только проваливаясь в эту самую бездну, издают страшные вопли ужаса, отчаяния и мольбы о помощи и спасении, но… поздно! – ответил незнакомец.
