Священник умолк, глубоко задетый этими словами, и, исполненный благочестивого негодования и скорби, отвернулся от девушки. Она же с вкрадчивой улыбкой приблизилась к нему и молвила:
– Нет, сначала выслушайте толком, а потом уж хмурьтесь, ведь ваш сердитый вид причиняет мне боль, а вы не должны причинять боль ни одному созданию, которое само не сделало вам ничего дурного. Потерпите немного, и я объясню вам, что я хотела сказать.
Казалось, она готовится начать длинную речь, но вдруг запнулась, как бы охваченная внутренней дрожью, и разразилась потоком горьких слёз. Окружающие не знали толком, что с ней делать, и молча глядели на неё, каждый со своей тревогой в сердце. Наконец она молвила, вытерев слёзы и серьёзно глянув на священника:
– Душа – это, должно быть, что-то очень милое, но и очень страшное. Боже правый! Не лучше ли, святой отец, и вовсе не иметь её?
Она вновь умолкла, как бы в ожидании ответа. Слёзы её перестали течь. Все, кто был в комнате, поднялись с мест и в ужасе отступили. Она же не сводила глаз со священника, черты её выражали робкое любопытство, и именно это и наводило такой ужас на окружающих.
– Тяжкое, должно быть, бремя – душа, – продолжала она, не дождавшись ответа, – очень тяжкое! Ибо уже сам приближающийся образ её осеняет меня страхом и скорбью. А мне ведь было всегда так легко, так радостно!
И она вновь залилась слезами и скрыла лицо в складках своей одежды. Тогда священник подошёл к ней, лицо его было строгим. Он обратился к ней, заклиная её всеми святыми отбросить обманчивую оболочку лучезарной кротости, если за ней скрывается недоброе. Она же опустилась на колени, повторяя вслед за ним святые слова, славя Господа и клянясь, что никому на свете не желает зла. Наконец священник сказал рыцарю:
– Я оставляю вас, юный супруг, с той, с кем я вас сегодня обвенчал. Насколько я могу судить, в ней нет ничего дурного, но много странного. Я препоручаю её вашей осмотрительности, любви и верности.
С этими словами он вышел, старики последовали за ним, осеняя себя крестным знамением.
Ундина всё ещё стояла на коленях. Она приоткрыла лицо и сказала, робко взглянув на Хульдбранда:
– Ах, теперь ты меня, конечно, покинешь; а ведь я, бедное, бедное дитя, не сделала ничего дурного!
Она произнесла это с такой невыразимой грацией и выглядела так трогательно, что её жених мигом забыл всё то страшное и загадочное, что так испугало его, и поспешил к ней с раскрытыми объятиями. Она улыбнулась сквозь слёзы – словно утренняя заря заиграла на ручейках.
– Ты не можешь покинуть меня! – доверчиво и вместе с тем твёрдо шепнула она, и руки её нежно коснулись щёк рыцаря. Это окончательно развеяло зловещие мысли, которые гнездились в глубине его души и нашёптывали ему, что он связал свою судьбу с феей или каким-то иным коварным порождением мира духов; и лишь один вопрос сорвался как бы невзначай с его губ:
– Ундина, милая, скажи только одно: что это ты говорила такое о духах земли и о Кюлеборне, когда священник постучался в дверь?
– Сказки, детские сказки! – ответила, смеясь, Ундина, вновь обретая свою обычную весёлость. – Сперва я нагнала на вас страху, а потом вы на меня. Только и всего. Вот и песне конец, да и всему свадебному вечеру.
– Нет, не конец! – воскликнул опьянённый любовью рыцарь, погасил свечи и, осыпая поцелуями свою прекрасную возлюбленную, озарённую ласковым сиянием луны, понёс её в горницу, где было приготовлено брачное ложе.
