– Лебединая песнь, лебединая песнь, – повторял он про себя, – это ведь значит смерть.
Но, должно быть, она имела и другое значение. Ему вдруг показалось, будто он парит над Средиземным морем. И когда он взглянул вниз на воду, она превратилась в чистейший хрусталь, так что сквозь него просвечивало дно. Он страшно обрадовался, потому что разглядел там Ундину, сидевшую под светлыми хрустальными сводами. Правда, она горько плакала и показалась ему очень грустной, совсем не такой, как в те счастливые времена, когда они жили вместе в замке Рингштеттен, особенно вначале, да и потом, незадолго до того злополучного путешествия по Дунаю. Рыцарь успел подробно и с волнением припомнить всё это, а между тем Ундина как будто и не замечала его. Тут появился Кюлеборн и стал бранить её за слёзы. Тогда она овладела собой и взглянула на него властно и надменно, так что тот испугался.
На дне сидела Ундина и горько плакала
– Хоть я и живу здесь, под водой, – молвила она, – я всё же принесла с собой свою душу. И потому имею право плакать, хоть тебе и невдомёк, что значат такие слёзы. И они – блаженство, как всё блаженство для того, в ком живёт верная душа.
Он недоверчиво покачал головой и сказал, немного подумав:
– И всё же, племянница, ты подвластна нашим духам стихии и должна осудить и лишить его жизни, если он вступит в новый брак и нарушит тебе верность.
– До сей поры он ещё вдовец, – сказала Ундина, – и хранит любовь ко мне в своём опечаленном сердце.
– Но одновременно и жених, – злорадно усмехнулся Кюлеборн, – дай срок, пройдёт несколько дней, последует благословение священника, и тогда тебе придётся подняться наверх и покарать двоеженца смертью.
– Я не смогу, – улыбнулась в ответ Ундина. – Ведь я прочно замуровала колодец от себя и своих присных.
– Но если он выйдет из замка, – сказал Кюлеборн, – или велит когда-нибудь вскрыть колодец! Ибо он ничуть не задумывается над всеми этими вещами!
– Именно поэтому, – молвила Ундина, всё ещё улыбаясь сквозь слёзы, – именно поэтому он мысленно витает сейчас над Средиземным морем и слышит и видит во сне наш разговор, который будет ему предостережением. Я всё предусмотрела и устроила.
Тут Кюлеборн метнул яростный взгляд на рыцаря, погрозил ему, топнул ногой и стремглав погрузился в воду. И рыцарю почудилось, будто он раздулся от злобы и превратился в огромного кита. Лебеди вновь запели, захлопали и зашелестели крыльями; рыцарю показалось, что он летит над Альпами, над реками, летит к замку Рингштеттен и просыпается в своей постели.
Он действительно проснулся на своей постели, и в ту же минуту вошёл паж и доложил, что патер Хайльман всё ещё находится в этих краях; паж встретил его вчера ночью в лесу, в хижине, которую старик построил себе из древесных стволов, прикрыв их хворостом и мхом. На вопрос, что он здесь делает, ибо благословить молодых он ведь отказался, священник ответил:
– Благословение требуется не только у брачного алтаря, и хотя прибыл я сюда не ради свадьбы, может быть, состоится иное торжество. Нужно обождать. К тому же слова «венчальный» и «печальный» не так уж разнятся между собой, и не понимает этого только тот, кто пребывает в беспечности и ослеплении.
Рыцаря одолевали смутные и странные мысли по поводу этих слов священника и собственных своих сновидений. Но человеку трудно отказаться от того, что он однажды забрал себе в голову, а посему всё осталось так, как было решено.
Если бы я вздумал рассказать вам, как в замке Рингштеттен играли свадьбу, вам показалось бы, что перед вами груда блестящих и праздничных вещей, на которые наброшено траурное покрывало, и под ним всё это великолепие не столько восхищает нас, сколько выглядит насмешкой над тщетой земных радостей. Не то чтобы какая-нибудь чертовщина нарушила торжество, ибо мы ведь знаем, что замок был надёжно защищён от колдовских проделок водяной нечисти. Но и у рыцаря, и у рыбака, и у всех гостей было такое чувство, будто главное лицо на празднестве отсутствует и этим главным лицом должна быть всеми любимая, ласковая Ундина. Стоило только двери отвориться, как все взоры устремлялись туда, и когда появлялся всего лишь дворецкий с новыми блюдами или виночерпий вносил новое благородное вино, все опять уныло опускали глаза, и мгновенно вспыхнувшие искорки веселья и шуток снова гасли под влагой скорбных воспоминаний. Беспечнее и потому веселее всех была невеста; но и ей порой казалось странным, что она сидит во главе стола в зелёном венке и расшитом золотом платье, меж тем как недвижное холодное тело Ундины покоится на дне Дуная или плывёт, гонимое волнами, в океан. Ибо с той минуты, как её отец произнёс эти слова, они непрестанно звучали у неё в ушах и особенно сегодня никак не хотели умолкнуть.
С наступлением вечера гости разошлись, но не так, как обычно бывает на свадьбах, – подгоняемые нетерпеливым ожиданием жениха, а уныло и сумрачно разбрелись, охваченные тоскливым предчувствием надвигающейся беды.
