– Да, всех ближайших, – она зевнула и продолжила без интереса. – Борис подстерег мать, Ольгу Романихину, когда она приехала в свою зубную клинику. Не могла же она бесконечно бегать. Только ее показания такие же бесполезные, как и показания профессора-отца, – все ее детей любили, по ее мнению. Позитивные, прекрасные люди. К тому же в ночь убийства Романихины-родители были на приеме в честь открытия конгресса физиков. Куча свидетелей, посиделки в ресторане, все такое. А мать Светланы живет в деревне. Отец давно умер, старушка совсем убита горем после похорон, тоже ничего не знает. Они с дочерью толком и не общались в последнее время. Вот такие тупички.
– Почему тогда Романихины уклонялись от допросов?
– Не знаю, может быть, потому что Романихины – люди публичные. Избегают скандала.
– Ясно. А Вадим Романихин?
Тетка пожала плечами.
– У Вадима еще более прочное алиби. Борис на него в итоге вышел. Или он вышел на Бориса? В общем, они поговорили. Но свидетель из него еще хуже, чем из его родителей. Говорил официозней, чем я экспертизы пишу. Короче, Борис сейчас берет генетику со всех родственников и проверяет версию с Денисом Камельковым. Бывший любовник – хорошая кандидатура. Пусть следователи разбираются. Ты себе для диплома выпиши – дело-то эффектное. Но вся нагрузка в любом случае уже на следствии. А филологи тут бесполезны.
Она снова встала и потягиваясь прошлась по комнате, стараясь механически растянуть мышцы шеи.
Неужели мы снова пришли к тому, с чего начали? Что убийство не по филологической части. Что ж, возможно, Вика снова права. Все колонки моей таблицы были заполнены, языковые портреты убитых и их друзей составлены, только результатов это не дало никаких. Возможно, дело было действительно не в записях. Они больше ничего не проясняли. Филология – это чтение между строк, а мы как будто скользили по поверхности.
– Есть хочется. Надо что-нибудь съедобное заказать, – сказала Виктория, глядя на мои научные муки. – Найдешь что-нибудь?
Я закрыл компьютер и задумался. Моя тетка не зря употребила слово «съедобное», потому что продукты, которые она способна употребить в пищу – это тема отдельного сочинения. Видимо из-за того, что в голове у нее было слишком много приспособлений для производства мыслительных операций, некоторые рецепторы туда просто не вместились. Надо было чем-то жертвовать, и в итоге природа удалила часть рецепторов вкуса. У Вики была острая непереносимость ракообразных, рыба вызывала аллергическую реакцию разной степени тяжести, порой дело доходило и до анафилактического шока, при этом вкуса рыбы она не различала и надо было строго следить, чтобы блюдо было безопасно для нее. Она не ела творог и кисломолочные продукты, потому что различала их по вкусу примерно с той же остротой, что нормальный человек различает вкус ваты и пенопласта. Правда, слава богу, от молока она хотя бы не умирала. От соков и свежих овощей у нее возникал диатез, а грибы вызывали рвоту. В общем, накормить нашу Вику было делом довольно проблематичным. Зато отравить ее не составило бы никакого труда. Это обстоятельство еще раз подтверждало мысль о том, что интеллект – это девиация, отклонение от нормы. Природа активно избавляется от интеллекта.
– Пицца? – спросил я, и она сделала грустные глаза: само собой, в пицце иногда попадалась моцарелла и не очень пропеченные овощи, а еще грибы… Все это могло стать проблемой.
Вика с надеждой посмотрела на меня, потому что при наличии настолько сложной диеты готовить сама она не любит и толком даже не умеет.
– Ок, ок, – я поднялся и поплелся на кухню готовить макароны по-флотски, так как точно знал, что фарш и лук у нас в холодильнике имелись.
Справедливости ради обязан подтвердить: Виктория не бросила меня наедине с бытовыми трудностями. Она тут же перебралась в кухню вместе с компьютером.
Миллер позвонила мне сама. Я ломал голову, где она могла взять мой номер. Вряд ли в деканате. Без долгих вступлений она назначила встречу, и без долгих раздумий я согласился. Нет, я не забыл о просьбе Вики, держаться подальше, но ученая дама подчеркнула, что речь идет о взаимовыгодном сотрудничестве. К тому же, если честно, я не видел в ней того рокового монстра, пожирающего молодых дев, о котором говорила Виктория, я испытывал к Миллер любопытство и скорее даже симпатию.
