Еще через месяц я поняла, что даже Богородица не в силах вернуть мне Эда, потерявшего слух в далекой Америке. Мне было больно с этим смириться, и я до конца не могла поверить, что он больше не вернется ко мне, ведь он мне так ничего и не написал. Со времени его отъезда я в общей сложности отправила ему около сорока писем. Все они остались без ответа.
Мне было стыдно смотреть в глаза подругам. Как они оказались правы! Даже Ольчик, которую я всю жизнь считала ребенком... Линка как попугай повторяла одну и ту же фразу: «Я всегда тебе говорила: твой Эдик – врун, болтун и хохотун». Да уж, смеялся он действительно много, но вот то, что он врун, я поняла только сейчас.
Вот уж не думала, что мне придется похоронить любовь во второй раз... Как же несправедлива жизнь!
Я чувствовала себя одиноко. Ольчик была очень далеко, а Линка уехала с мужем в дом отдыха по путевке, которую ему дали на работе.
Иногда мне казалось, что я почти забыла Эда, что мысли о нем посещают меня все реже и реже, но потом я понимала, что ошиблась. Любовь похожа на перелом ноги. Сначала лежишь в больнице в гипсе и чувствуешь жуткую боль. Потом вроде становится легче. Потом кость заживает, срастается. Но если ты неудачно наступишь на когда-то сломанную ногу или, еще хуже, подвернешь ее, боль вернется с удвоенной силой. И будет мучить тебя при каждом шаге. Именно это происходило со мной в то время.
Я почти никуда не выходила. Не было сил даже заглянуть в церковь. Я думала: если Бог так жесток, зачем в него верить? Я сидела дома, упивалась своим горем и писала стихи. В стол. Все они, само собой, посвящались Эду, хотя он был явно недостоин того, чтобы что-то ему посвящать. Но я посвящала.
Про ангелов я попала в яблочко. Мы ведь такие святые, такие добренькие, но как мы умеем делать больно другим! Мне так хотелось отправить свое лирическое произведение Эду, но, во-первых, я дала себе слово, что больше не напишу ему ни одного письма, а во-вторых, он не понимал по-русски, а переводить стихи на английский я не умею.
Меня поглотило чувство разочарования. Я поняла, что все эти месяцы жила одним-единственным днем. Днем воспоминаний. Хотя по Уильямсу, которого я уважала все больше и больше, вся жизнь есть воспоминание, за исключением настоящего момента. Но и он проходит так быстро, что ты едва успеваешь его заметить. Печально. но это именно так и есть. Но по крайней мере в нашей власти сделать этот настоящий момент приятным, а не тешить себя иллюзиями. И в нашей власти взять себя в руки и найти счастье. Отчаяние – самый большой грех. Видит Бог, я старалась не падать духом, но мне далеко не всегда удавалось сохранять самообладание.
Как-то в момент слабости я позвонила Саше и начала вопить в трубку:
– Он меня бросил! Он пропал!
– Кто? Эдик? – удивился Саша. – Хочешь, чтобы я приехал?
– А ты можешь? – недоверчиво спросила я, всхлипывая.
– Не вопрос, конечно, могу, – ответил он.
Через полчаса он, безумно красивый и одетый с иголочки, уже стоял у меня на пороге. Не знаю, как ему удалось так быстро добраться, учитывая тот факт, что был час пик. С собой он принес бутылку шампанского.
– А это зачем? – спросила я.
– Отпраздновать твое освобождение от религиозной зависимости.
Вертя в руках запотевший бокал, я выложила ему все. Рассказала о том, как Эд пропал непонятно почему, о том, как я страдала и писала ему письма, и о том, что я до сих пор не могу прийти в себя после такой ураганной «любви».
– Ну что ж, твой Эдик оказался мыльным пузырем. Вроде весь такой красивый и блестящий, а внутри пустота, – заключил Саша.
Мы еще немного посидели, он увещевал меня, что мне надо начать жизнь заново. Я молча кивала. Потом он сказал, что Надя будет волноваться, если он придет поздно, и поэтому он должен идти. Мне не хотелось его отпускать и оставаться одной в квартире, наполненной тоской и одиночеством.
– Я была не права, – сказала я, когда он уже стоял в дверях.
– В чем? – спросил он и пристально посмотрел на меня.
– В том, что тогда не дала тебе шанса. Прости меня. И я говорю это не потому, что просто не хочу оставаться одна, а потому что сейчас я действительно поняла, что такое любовь.
Он приподнял мой подбородок, посмотрел мне в глаза, а потом прикоснулся губами к моим губам.
– Нет, это ты меня прости... Что я не могу остаться.
И он уже спускался вниз по лестнице, спеша к другой женщине. А я провожала его взглядом, стоя в дверях. Одна.
Всякая любовь, в основе которой лежат не дружеские отношения, а нечто иное, подобна дому с фундаментом из песка.