Он пришёл в себя лишь через сорок минут. Голова гудела, словно колокол, изрезанное и разбитое лицо было покрыто толстой коркой замёрзшей крови, а ноги отказывались слушаться. Испытывая страшную боль во всём теле, Альберт всё-таки поднялся, ощупал голову и обнаружил, что он без шапки. Уши, похоже, были безнадёжно обморожены, а сотрясение мозга не вызывало ни малейших сомнений.
Ещё что-то с коленями, но это потом. Сейчас главное дойти. Ростоцкий с ненавистью подумал о предстоящих ему пяти километрах бездорожья. Вокруг было тихо, в злополучном доме горело всего лишь одно окно.
Шапка обнаружилась в трёх метрах левее, в колее, оставленной снегоходом, и из неё был выдран огромный кусок меха. Убийца натянул изувеченный головной убор на голову и, тяжело ступая на обе ноги и постанывая, пошёл через лес.
«Зачем он это сделал? — с трудом размышлял Альберт. — Неужели заметил меня? Тогда почему оставил лежать, не разобравшись, кто я такой? А, чёрт, даже думать больно!»
Снег скрипел под ногами позднего путешественника.
В кармане его телогрейки лежали четыре раздавленных всмятку картофелины в полиэтиленовом мешочке, аккуратно завёрнутом в чистую тряпочку.
Утром следующего дня Фёдор почувствовал некоторую разбитость организма. Болело, в основном, в области крестца и поясницы.
«Перекатался вчера», — решил Сивцов.
Перекатавшийся кое-как умылся, причесался и решил сходить позавтракать. Когда он спустился вниз, в холле уже сидели Турист, Кислый и Чибис.
— О, Быня проснулся! — обрадовался Турист. — Садись, Кислый суп сварил.
Фёдор благодарно придвинул к себе наполненную до краёв тарелку. Съев пару ложек, он отставил суп в сторону и недоумённо осмотрел собравшихся.
— Ну чё? — с интересом спросил Турист. — Говно?
Сивцов неуверенно кивнул и потянулся налить себе чаю.
— Оп-па! — радостно хлопнул в ладоши Чибис, глядя на поникшего Кислого. — Уговор дороже денег! Гони сто баксов.
Проигравший неохотно пошёл за деньгами.
— Чего это вы? — удивился Фёдор. — Поспорили, что ли?
— Ага, — подтвердил Турист. — Кислый сегодня с самого утра хвалился, что он умотаться какой кулинар. Суп вот сварил, мы попробовали с Чибисом и чуть не гикнулись оба. А этот подумал, что мы специально, ему назло выделываемся. Сейчас, говорит, первый, кто выйдет, целую тарелку съест, да ещё и добавки попросит! Ну, мы и поспорили на сто баксов. А тут ты вышел.
— Предупреждать надо, — буркнул Сивцов. — Что это было?
— Французская кухня, — торжественно признался Чибис. — Луковая похлёбка. Ведро лука на головку воды. Ой, то есть наоборот, — захохотал он.
— А чем тогда завтракать? — растерялся Фёдор. — Есть-то охота.
— Мы бутерброды с маслом жрали, — показал на стол Турист. — Больше всё равно ничего нет.
Пока Сивцов готовил себе бутерброды, к столу вышел заспанный Гиббон.
— Кто мою палку видел? — спросил он, дохромав до стула. — Чего-то я её всё утро найти не могу.
— Последний раз я её видел, когда ты танцевал вчера, — вспомнил, наморщив лоб, Чибис. — Крутил ей над башкой, как сумасшедший. Чуть меня не пришиб. А потом, вроде бы, без палки уже ходил, и не хромал даже. Раскрутил, наверное, да и закинул куда-нибудь.
— Зачем она тебе? — удивился, в свою очередь, Турист. — Пойдёшь сегодня санки искать, там и вырежешь себе новый костыль.
— Чего это я санки искать должен? — возмутился Гиббон.
— А я откуда знаю, зачем ты вчера вызвался? — пожал плечами Турист. — Найду, говоришь, санки с утра, да и прокачусь, как человек, проигравший квалификацию. Не знаю, кто тебя за язык тянул, но слышали все присутствовавшие на вечеринке. Так что завтракай, одевайся и — вперёд!
— Чё, правда? — поразился Гиббон. — Я так говорил?
Жестокосердные сотрапезники дружно покивали головами. В этот момент вернулся Кислый и мрачно отдал Чибису стодолларовую купюру.
— О! — обрадовался Турист. — Один уже за свои слова ответил.
— Да вы чего, братва? — побледнел Гиббон. — Я же сейчас даже по лестнице кое-как спустился. Какие мне катания?
— Ладно, — смилостивился Чибис. — На первый раз прощаем. При условии, что съешь тарелку супа. Кислый готовил.
Гиббон с готовностью пододвинул к себе отставленную Фёдором тарелку и принялся рьяно поглощать «луковую похлёбку», изредка бросая на Кислого полные ненависти взгляды.
— Классно вчера повеселились, — удовлетворённо вздохнул Сивцов, доедая последний бутерброд с маслом. — От души.
— Особенно Грабля, — расстроился Кислый.
— А что с ним? — заинтересовался Фёдор.
— Да у него вся рука опухла, — объяснил Турист. — Помнишь, он обжёгся вчера? Ну вот, сейчас ещё сильней болеет, чем раньше. Чего-то не везёт ему с ожогами.
— Надо его лечить, — подал идею Сивцов. — А то помрёт ещё. Тогда хоронить надо, — добавил он, подумав.
— Их лечить-то уже нечем, — вздохнул Турист. — Кончается всё.
— А я сейчас всё равно за продуктами поеду, — сказал Чибис. — Заодно и в аптеку могу заскочить, по пути. Я только не знаю, чего им купить.
— Гиббону, наверное, мазь Вишневского надо, — со знающим видом заявил Сивцов. — Раз у него колено. А Грабле — что-нибудь от ожогов. И жаропонижающее с общеукрепляющим.