Ну вот, сейчас они все примутся танцевать – все, кроме нее и пожилых дам. Все будут веселиться, кроме нее. Она увидела Ретта Батлера, стоявшего внизу прямо перед доктором, и постаралась сделать вид, что все происходящее ей глубоко безразлично, но было уже поздно: один уголок губ Ретта насмешливо опустился вниз, а одна бровь выразительно поднялась вверх. Скарлетт вздернула подбородок и, отвернувшись, внезапно услышала свое имя, произнесенное с характерным чарльстонским акцентом и так громко, что оно заглушило все другие выкрикиваемые имена:
– Миссис Чарлз Гамильтон – сто пятьдесят долларов оплотом.
Когда прозвучало ее имя, а затем сумма, в зале воцарилась тишина. Скарлетт, как громом пораженная, сидела окаменев, расширенными от удивления глазами глядя в зал. Все взоры были обращены на нее. Она видела, как доктор, наклонившись с подмостков, что-то прошептал Ретту Батлеру. Вероятно, объяснял ему, что она в трауре и не может принять участия в танцах. Но Ретт Батлер только пожал плечами.
– Может быть, вы выберете какую-нибудь другую из наших прекрасных дам? – спросил доктор.
– Нет, – отчетливо произнес Ретт, небрежно окидывая взглядом присутствующих. – Миссис Гамильтон.
– Говорю вам, это невозможно, – раздраженно сказал доктор. – Миссис Гамильтон не согласится…
И тут Скарлетт услышала чей-то голос и не сразу поняла, что он принадлежит ей:
– Нет, я согласна!
Она вскочила на ноги. От волнения, от радости, что она снова в центре внимания, снова признанная королева бала, самая привлекательная из всех, а главное – от предвкушения танцев, – сердце у нее бешено колотилось, и ей казалось – она вот-вот упадет.
– Ах, мне наплевать, мне наплевать на все, что они там будут говорить! – пробормотала она, во власти сладостного безрассудства. Она тряхнула головой и быстрое вышла из киоска, постукивая каблучками по полу, как кастаньетами, и на ходу раскрывая во всю ширь свой черный шелковый веер. На мгновение перед ее глазами промелькнуло изумленное лицо Мелани, скандализованные лица дам-попечительниц, раздосадованные лица девушек, восхищенные лица офицеров.
А потом она стояла посреди зала, и Ретт Батлер направлялся к ней, пробираясь сквозь толпу, с этой своей поганой усмешечкой на губах. Да ей наплевать на него, наплевать, будь он хоть президент Линкольн! Она будет танцевать, вот и все! Она пойдет в первой паре в кадрили! Она ослепительно улыбнулась ему и присела в низком реверансе, и он поклонился, приложив руку к манишке. Растерянный Леви поспешно выкрикнул, стараясь разрядить обстановку:
– Виргинская кадриль! Кавалеры приглашают дам!
И оркестр грянул лучшую, любимейшую из всех мелодий – «Дикси»[4].
– Как вы посмели привлечь ко мне всеобщее внимание, капитан Батлер?
– Но, дорогая миссис Гамильтон, вы совершенно явно сами к этому стремились.
– Как вы посмели выкрикнуть мое имя на весь зал?
– Но вы же могли отказаться.
– Я не имела права… ради нашего Дела… я… я не могла думать о себе, когда вы предложили такую уйму денег, да еще золотом… Перестаньте смеяться, на нас все смотрят.
– Они все равно будут на нас смотреть. И бросьте эту чепуху насчет Дела – со мной это не пройдет. Вам хотелось потанцевать, и я предоставил вам такую возможность. Эта пробежка – последняя фигура кадрили, верно?
– Да, конечно. Танец окончен, и я хочу теперь посидеть.
– Почему? Я отдавил вам ногу?
– Нет… Но про меня начнут судачить.
– А вам – положа руку на сердце – не все равно?
– Ну, видите ли…
– Какое в этом преступление? Почему бы не протанцевать со мной вальс?
– Но если мама когда-нибудь узнает…
– Все еще ходите на помочах у вашей матушки?
– У вас необыкновенно отвратительное свойство издеваться над благопристойностью, превращая ее в непроходимую глупость.
– Но это же и в самом деле глупо. Разве вам не все равно, если о вас судачат?
– Да, конечно… но… Я не хочу об этом говорить. Слава богу, уже заиграли вальс. От кадрили у меня всегда дух захватывает.
– Не уклоняйтесь от ответа. Разве вам не безразлично, что говорят о вас эти женщины?
– Раз уж вам так хочется припереть меня к стенке – хорошо: да, безразлично! Но считается, что это не должно быть безразлично. Только сегодня я не хочу с этим мириться.
– Браво! Вы, кажется, начинаете мыслить самостоятельно – до сих пор вы предпочитали, чтобы за вас думали другие. В вас пробуждается жизненная мудрость.
– Да, но…
– Если бы вы возбуждали о себе столько толков, как я, вы бы поняли, до какой степени это не имеет значения. Подумайте хотя бы: во всем Чарльстоне нет ни одного дома, где я бы был принят. Даже мой щедрый вклад в наше Праведное и Святое Дело не снимает с меня этого запрета.
– Какой ужас!
– Да вовсе нет. Только потеряв свою так называемую «репутацию», вы начинаете понимать, какая это обуза и как хороша приобретенная такой ценой свобода.
– Вы говорите чудовищные вещи!
– Чудовищные, потому что это чистая правда. Без хорошей репутации превосходно можно обойтись при условии, что у вас есть деньги и достаточно мужества.
– Не все можно купить за деньги.
