Нет, плакать она не станет! Она чувствовала, что в горле у нее снова набухает комок – уже не в первый раз с тех пор, как она узнала печальную весть, – но слезами ведь горю не поможешь. Они только внесут смятение, ослабят ее дух. Почему, ну, почему ни Уилл, ни Мелани, ни девочки не написали ей о том, что дни Джералда сочтены? Она села бы на первый же поезд и примчалась бы в Тару, чтобы ухаживать за ним, привезла бы из Атланты доктора, если бы в этом была необходимость! Идиоты, все они идиоты! Неужели ничего не могут без нее сообразить? Не в состоянии же она быть в двух местах одновременно, а господу богу известно, что в Атланте она старалась ради них всех.
Она нетерпеливо ерзала на бочонке – ну что за безобразие, почему не едет Уилл! Где он? И вдруг услышала похрустывание шлака на железнодорожных путях за своей спиной, а обернувшись, увидела Алекса Фонтейна, который шел к повозке с мешком овса на плече.
– Господи помилуй! Неужели это вы, Скарлетт? – воскликнул он и, бросив мешок, подбежал к ней, чтобы приложиться к ручке; его смуглое, обычно мрачное узкое лицо так и просияло от удовольствия. – До чего же я вам рад! Я видел Уилла в кузнице – ему подковывают лошадь. Поезд ваш опаздывал, и он решил, что успеет. Сбегать за ним?
– Да, пожалуйста, Алекс, – сказала она и улыбнулась, несмотря на свое горе. Так приятно было снова увидеть земляка.
– Да… э-э… Скарлетт, – запинаясь, сказал он, все еще держа ее руку» – очень мне жаль вашего отца.
– Спасибо, – сказала она, а в душе подумала: хоть бы он этого не говорил. Слова Алекса оживили перед ней Джералда с его румяным лицом и гулким голосом.
– Если это может хоть немного вас утешить, Скарлетт, хочу вам сказать, что все мы здесь очень им гордимся, – продолжал Алекс и выпустил ее руку. – Он… словом, мы считаем, что он умер как солдат, за дело, достойное солдата.
О чем это он, подумала Скарлетт, ничего не понимая. Умер как солдат? Его что – кто-то пристрелил? Или, быть может, он подрался с подлипалами, как Тони? Но сейчас она просто не в состоянии ничего о нем слышать. Она расплачется, если станет говорить о нем, а плакать она не должна – во всяком случае, пока не укроется от чужих глаз в фургоне Уилла и они не выедут на дорогу, где никто уже не увидит ее. Уилл – не в счет. Он же ей как брат.
– Алекс, я не хочу об этом говорить, – непререкаемым тоном отрезала она.
– Я вас нисколько не осуждаю, Скарлетт, – сказал Алекс, и лицо его налилось, потемнело от гнева. – Будь это моя сестра, я бы… В общем, Скарлетт, я никогда еще ни об одной женщине слова дурного не сказал, но все же я считаю, кто-то должен выдрать Сьюлин.
«Что за чушь он несет, – недоумевала Скарлетт. – При чем тут Сьюлин?»
– Очень мне неприятно это говорить, но все здесь такого же мнения. Уилл – единственный, кто защищает ее… ну, и, конечно, мисс Мелани, но она – святая и ни в ком не видит зла…
– Я же сказала, что не хочу об этом говорить, – холодно произнесла Скарлетт, но Алекс явно не обиделся. У него был такой вид, словно он не только понимал, но и оправдывал ее резкость, и это вызывало у нее досаду. Не желала она слышать от чужого человека ничего плохого о своей семье, не желала, чтобы он понял, что она ничего не знает. Почему же Уилл что-то от нее утаил?
Хоть бы Алекс так на нее не пялился. Она почувствовала, что он догадывается о ее положении, и это смущало ее. Алекс же, разглядывая ее в сгущавшемся сумраке, думал о том, как она изменилась, и удивлялся, что вообще ее узнал. Возможно, это оттого, что она ждет ребенка. Женщины в такую пору чертовски дурнеют. Ну и понятно, она расстроена из-за старика О'Хара. Ведь она же была его любимицей. Но нет, в ней произошли какие-то более глубокие перемены. Выглядит она сейчас куда лучше, чем в их последнюю встречу. Во всяком случае, так, точно ест досыта три раза в день. И это выражение затравленного зверька почти исчезло из ее глаз. Сейчас эти глаза, в которых раньше были страх и отчаяние, смотрели жестко. И даже когда она улыбалась, в ней чувствовалась уверенность, решимость, властность. Можно не сомневаться, веселенькую жизнь она устроила старине Фрэнку! Да, Скарлетт изменилась. Она по-прежнему хорошенькая, но миловидность и мягкость пропали, как пропала эта ее манера смотреть на мужчину с таким выражением, что он все-то на свете знает – чуть ли не более сведущ, чем сам господь бог.
