Он извлёк из котомки сперва ладный ломоть чёрного ноздреватого хлеба, потом что-то ещё неопределённое, цвета серой глины. Не сразу Санька и определила, что это кусок варёного мясо.
– Подсаживайся, Алексашка! – пробормотал Феофан, поочерёдно вгрызаясь крепкими зубами то в хлеб, то в подозрительное это мясо. – Проголодался, чай?
– Спасибо, не хочется что-то, – пробормотала Санька, вставая. – Пойду, умоюсь…
Феофан согласно кивнул, продолжая энергично жевать.
– Можешь даже искупаться, – проговорил он, с трудом ворочая набитым ртом. – Там, слева, в ручье заводь обширная имеется.
Заводь Санька обнаружила сразу же, как только зашла за холм. Она и в самом деле была довольно обширной, а местами даже глубокой. И вода в ней оказалась не особенно холодной и такой чистой, что Саньке сразу же захотелось в неё окунуться.
Оставалось лишь решить, что из одежды придётся снять, а что можно оставить на себе для этого окунания.
Джинсы и курточка для купания, разумеется, не подходили совершенно, а вот то, что было под ними (тенниска и трусики) можно было и снять, а можно было и оставить в качестве купального, так сказать, костюма.
Санька задумалась.
Конечно, рискованно разоблачаться полностью: этот монах, он в любой момент может выглянуть из-за холма. Но, с другой стороны, чувствовать потом на себе мокрые облегающие трусики и тенниску…
И Санька решила рискнуть. А для начала осторожно пробралась назад, дабы выяснить, что же проделывает в настоящее время монах Феофан.
Увиденное её немного успокоило. Монах, покончив с завтраком, вновь прилёг у костра и, кажется, даже задремал. Так что Санька с лёгким сердцем вернулась назад, к заводи, и, торопливо раздевшись, бросилась в воду.
Вода оказалась холодной, намного холоднее, чем представлялось Саньке с берега, и она принялась торопливо выгребать на середину заводи, стараясь поскорее согреться. Плавала Санька довольно неплохо, и купание так увлекло её, что, совершенно позабыв о времени, она брассом проплыла из одного конца заводи во второй, потом, перевернувшись на спину, поплыла обратно… потом, когда ноги уже начали цеплять дно, встала и повернулась в сторону берега…
И, вскрикнув от ужаса, вновь бросилась обратно на глубину, мигом забравшись в воду по самую шею.
Возле её одежды стояло трое бородатых мужиков, угрюмого и даже свирепого вида. Ещё большую свирепость им придавало оружие: заткнутые за пояс топоры на длинных рукоятках и кистень, шиповатый металлический шар на цепи в руке у самого рослого, по всему видно, главаря…
И все трое внимательно и как-то по-особенному жадно смотрели на Саньку.
– А ить это баба! – хрипло промолвил один из свирепой троицы, обращаясь к главарю.
– Девка, – поправил тот, не спуская жадного взгляда с насмерть перепуганной Саньки. – Девка ишо…
– А девке разве не хочется бабой стать?!
И все трое негромко засмеялись.
– Эй, девка, ты чья будешь? – негромко окликнул Саньку главарь. – Из холопок, что ли?
Ничего на это не отвечая, Санька лишь продолжала с ужасом смотреть на незнакомцев. Её было так страшно, как никогда в жизни ещё не было. Зубы выбивали дробь… впрочем, возможно это было и оттого ещё, что в холодной этой воде Санька основательно продрогла.
– Ничья, значит! – с удовлетворением констатировал главарь, лениво помахивая кистенём. – Это хорошо!
Он гнусно и похотливо как-то ухмыльнулся, показывая крупные желтоватые зубы и, бросив кистень на песок, принялся стаскивать с себя рубашку.
– Искупнуться надобно… – проговорил он, лениво почёсывая всей пятернёй густо-волосатую грудь и продолжая похотливо ухмыляться, глядя на Саньку. – Эй, девка, как водичка?
И тут только, очнувшись от странного какого-то оцепенения и осознав, наконец, всю степень грозящей ей опасности, Санька пронзительно завопила, скорее, от безысходности, чем, надеясь пронзительным этим воплем хоть как-то помочь себе.
Ибо кто мог сейчас ей помочь? Феофан?
Санька хорошо помнила, как униженно принимал он вчера удары плети, кланяясь и взывая о милости у того типа в золочёной кольчуге.
Скорее всего, расслышав этот её отчаянный призыв о помощи, трусоватый монах тотчас же припустился прочь, подхватив котомку и бросив Саньку, на произвол судьбы.
А главарь уже расстёгивал (вернее, развязывал) ремень на брюках… и в это самое время…
– Оставьте её! – внезапно донёсся до ушей Саньки такой знакомый рокочущий бас монаха.
Радостно встрепенувшись, Санька повернула голову и увидела Феофана.
Монах стоял совсем неподалёку от воды, опираясь рукой на свой увесистый посох. Впрочем, что он мог сделать один против трёх вооружённых мужчин… и радость Саньки угасла также быстро, как и вспыхнула…
Наверное, разбойная троица тоже не восприняла всерьёз одинокого монаха. Главарь, правда, мигом подхватил свой кистень, а его сообщники дружно вытащили из-за поясов топоры.
– Не лез бы ты в мирские дела, святоша! – со скрытой угрозой в голосе проговорил главарь, лениво покачивая кистенём. – Шёл бы лучше, куда шёл…
– Оставьте отроковицу в покое! – всё тем же басом пророкотал Феофан. – Грех это большой!