Надо было что-то ответить, но Санька так ничего и не смогла ответить. Она лишь молча смотрела на старика, а он на неё.
– Ты почто одет так дивно? – уже куда громче прошамкал старик. – А может, ты из басурманских степей будешь али из земель фряжских?
– Из земель фряжских, – наконец-то смогла выдавить из себя Санька и тут же подумала, что лучше было бы выдать себя за басурманку (за басурманина, то есть). Вон и Феофан женщине именно такую легенду про неё поведал…
Но слово, как говорится, не воробей…
– И как там люди живут? – тут же поинтересовался старик. – Лучше, нежели у нас, али тоже плохо?
– По-разному, – дипломатично ушла от прямого ответа Санька. – Некоторые лучше, а есть, что и похуже нашего…
– Значит, везде она имеется, неправедность людская! – вздохнул старик. – И лютость человека извечная, она в самой натуре его!
С этими выводами трудно было спорить, да Санька и не собиралась этого делать. С нарастающим беспокойством подумалось ей, что слишком уж задерживаются Феофан с женщиной. Или за соломой этой аж на другой край деревни переться надобно?
Она так задумалась над этим вопросом, что как-то даже не вслушивалась в то, что продолжал бубнить с полатей старик. Потом до неё дошла вся значимость самой последней его фразы.
– Что?! – вскочив с лавки, Санька бросилась к старику. – Кто ночевал у вас вчера?
– Бандурист слепой, – прошамкал старик, с некоторым даже удивлением поглядывая на чрезмерно возбуждённую Саньку. – И поводырь-мальчонка при нём, немного тебя старше. Тоже одет дивно, не по-нашему… портки и обувка весьма с твоими схожие…
– Мальчонку как звали? – Санька едва не задохнулась от охватившего её волнения. – Не Иваном ли?
Старик задумался.
– Кажись слепец так поводыря своего и кликал: Ванюшкой…
– Когда они ушли? Куда?!
Санька уже почти кричала.
– Того не ведаю, – вздохнул старик. – Раненько ушли, светать только начинало. А куда – про то мне не сказывали, а сам я проследить никак не мог. Ноженьки вот не ходят совсем, не встаю я с полатей, с самой весны почти не встаю. Может, Аксинья чего видела…
– Аксинья?!
Выбежав во двор, Санька сразу же остановилась в нерешительности. Вокруг было так темно, что даже на расстоянии вытянутой руки трудно было хоть что-либо разглядеть. Куда бежать, где искать Феофана и эту самую Аксинью?
– Феофан! – негромко выкрикнула Санька и тут же замолчала, прислушиваясь.
Но никто ей так и не отозвался.
– Феофан! – уже куда громче крикнула Санька, тщетно борясь с подступающей к горлу паникой. – Ты где?!
Она снова замолчала и вновь ответом ей была лишь полная, звенящая какая-то тишина.
– Феофан! – что есть силы заорала Санька, уже рыдая в голос и совершенно себя не контролируя. – Феофан!
– Ну, чего причитаешь? – послышался откуда-то сбоку такой знакомый рокочущий бас. – Испугалась, что брошу?
– Феофан!
Бросившись к монаху, Санька уткнулась зарёванным лицом ему в плечо.
– Я зову, зову… – жалобно лепетала она сквозь слёзы, – зову, а ты… а тебя…
– Ну, будет, будет! Тут я, видишь… не ушёл никуда…
В голосе Феофана сквозило явственное смущение, и чуткое ухо Саньки тут же это смущение уловило.
– Ты где был?! – уже не жалобно, а, скорее, требовательно проговорила она, отстраняясь от монаха. – Сказал, что за соломой, а сам…
– За соломой и ходили, – всё также смущённо проговорил Феофан. – Темно только… вот и заплутали немного…
– И где же она, твоя солома?
– У меня!
Санька машинально оглянулась на голос. Женщина по имени Аксинья уже подходила к ним, и в руках у неё действительно была ладная охапка соломы.
– В избу идите! – бросила она, проходя мимо. – Спать пора!
– Ты иди, – не глядя на женщину, проговорил Феофан. – Мы, это… немного погодя…
Ничего на это не отвечая, женщина, то ли хмыкнула, то ли фыркнула насмешливо, и, хлопнув дверью, скрылась в избе. А Санька и Феофан некоторое время стояли молча.
– Ты, это… – кашлянув, начал Феофан, – ты только не думай ничего такого…
А Санька и не думала. То есть, до этого самого момента не думала, а вот теперь взяла да и подумала.
И на этот раз даже не удивилась таким, «почти взрослым» своим мыслям. Просто приняла их, как нечто, само собой разумеющееся…
А ещё почувствовала вдруг по отношению к этой самой Аксиньи, не то, чтобы укол ревности, но некое его подобие, что ли…
Этого ещё не хватало!
– Ты, это… – вновь начал Феофан, но Санька тут же его перебила.
– Не понимаю, зачем врать было?! – проговорила она дрожащим, скорее от негодования, нежели от обиды, голосом.
– Врать? – удивлённо переспросил Феофан. – В чём моё враньё?
– Зарок давал! Перед иконой святой! – неожиданно даже для себя самой выпалила Санька прямо в лицо Феофану. – Десятый год блюду! А сам… эх, ты, святоша! И вообще, дай пройти!
И, оттолкнув монаха в сторону, бросилась в избу.
И там только, взглянув мельком на плешивую голову старика на полатях, вспомнила, зачем, собственно, на улицу выбегала.
– Скажи, – бросилась она к Аксинье, – кто у вас ночевал вчера?
Аксинья в это время заканчивала старательно разравнивать солому у стены. Расслышав вопрос, она поднялась с колен, тщательно отряхнула юбку и лишь после этого повернулась в сторону Саньки.