Заметила удивленный взгляд Головина и покраснела.
- Да, вчера, я вел себя невежливо, за что и прошу прощения, — сказал Иван Васильевич и галантно поцеловал мне руку. За соседними столиками засмеялись; Головин тоже собрался было отреагировать колкостью, но, перехватив быстрый и жесткий взгляд Ивана Васильевича, осекся.
Иван Васильевич быстро расправился с обедом, и мы вышли на улицу, в сквер, - до сеанса оставалось время.
- Только в апреле небо бывает таким пронзительно синим, - сказал Иван Васильевич. Он сорвал с дерева набухшую почку, раздавил ее пальцами, поднес к носу. - Голова кружится, такой запах! Хотите?
Он отломил от ветки еще одну и протянул мне.
Я взяла этот крохотный, еще не созревший зачаток с тем же чувством, с каким берут розу. Размяла пальцами, вдохнула острый пряный аромат.
- Как называется это дерево? - спросила я.
- Может, липа? Но уж точно не береза! - засмеялся Иван Васильевич и вдруг задумался. - Неужели весной немцы снова рванутся к Москве?
Фильм о Сталинградской битве, о нашей победе над немецкой армией, вызвал долгие аплодисменты зрителей. Покричали даже «ура» - и фронтовикам, и киноработникам, снявшим этот фильм в самом пекле войны, под пулями и осколками. Запомнился кадр, где комья земли, поднятые взрывом, летят прямо в объектив камеры и на мгновенье закрывают его. Жив ли тот оператор?
Затем была художественная лента, не помню уж какая...
Темнело, когда вышли после сеанса на улицу. В неосвещенном городе свет звезд казался особенно ярким, теплый весенний ветерок обвевал наши разгоряченные лица.
- Пойдемте к вашему дому по набережной, а затем через Красную площадь выйдем на Горького, - предложил Иван Васильевич.
Я, конечно, согласилась: чем длиннее путь, тем больше времени с ним! Шли, почти не разговаривая, наслаждаясь близостью, чудесным вечером... Подошли к подъезду моего дома, и он сказал:
- Так не хочется расставаться. Может быть, разрешите зайти к вам, взглянуть, как живете?
Радость обожгла меня.
- Конечно, заходите, но живу, предупреждаю, неважно. Комнатушка маленькая! Но уж какая есть.
Поднялись на четвертый этаж; я тихо открыла входную дверь, мы быстро прошли переднюю, и, не зажигая света, на ощупь, я повернула ключ в замке. К счастью, никого не встретили - не дай боже попасть к нашим соседкам на язык!
Прошло уже немало времени с нашего обеда, и я, понимая это, помчалась на кухню, поставила на газ чайник, а вернувшись, стала готовить закуску. Иван Васильевич, ничего не говоря, с какой-то милой улыбкой наблюдал за моими хлопотами, потом рассматривал уцелевшие книги. И вдруг сел за пианино:
- Можно поиграть?
- Да, конечно, еще не поздно! Только негромко.
Он сыграл «Амурские волны», «Молчи, грусть, молчи».
- Вы учились?
- Нет, я самоучка. Играл на баяне, на скрипке, на гитаре, мандолине, и немного бренчу на пианино.
- Какой же вы молодец! Самоучкой и на стольких инструментах! Почему же не посвятили себя музыке?
- К сожалению, всегда не хватало времени, чтобы заняться музыкой всерьез. Физика, знаете ли... - Иван Васильевич улыбнулся, - девица очень ревнивая!
Мы болтали, легко переходя от одной темы к другой, как вдруг он, взглянув на часы, ахнул. Комендантский час, оказывается, давно наступил.
- Ну, ничего, как-нибудь проберусь на Никитскую, - заторопился Иван Васильевич, хватая шинель.
- Ну, зачем же рисковать, у Никитских ворот всегда стоит патруль, а другого пути нет, - остановила я его.
- Но... как же мы будем? - он в недоумении окинул взглядом узкую, длинную комнату, заставленную мебелью так, что пройти можно было только одному человеку.
- Не бойтесь, - нашлась я. - Можно просто посидеть, поболтать до утра, а если не выдержим - разложим тахту. Когда возвращалась из эвакуации, пришлось приютить ехавших со мной в поезде солдат. На вокзале была давка, им до утра некуда было деться, и моя тахта, представьте себе, приютила всех четверых! А я переночевала у соседки. Можно сделать и так!
В ЦК работа начиналась с 9 часов и заканчивалась порой за полночь. И завтра предстоял большой рабочий день. А мы продолжали болтать. Уже близилось утро, когда я, наконец, спохватилась:
- И все же перед работой вам надо хоть ненадолго прилечь! Вы очень устали!
- Стыдно сознаться, но после голодовки на Волховском фронте стал «слабаком». Про таких еще говорят - «дистрофик». Так что вы уж меня простите!
- Ну, что вы, какие тут могут быть претензии. Это я вас уморила своими историями.
- Нет, вы чудесная рассказчица, и я готов вас слушать бесконечно!
- А вы чудесный слушатель, —вернула я комплимент. - Однако ложитесь спать, - приказала я, застилая простыней тахту.
- Но как же вы? - удивился он.
- А я посижу на стуле, это для меня пустяки.
- Но вы же говорили, что тахта раскладывается? - изумился Иван Васильевич. - Что на ней четверо солдат могли улечься! Говорили?
- Говорила, - созналась я, - Но, может быть, лучше и удобнее ее не раскладывать?
- Вы что, меня боитесь?
- Нет, что вы. Я вас ни капли не боюсь!
- Так давайте действовать! - решительно заявил Иван Васильевич.
