Давай откроем былого альбом,Полистаем страницы холодными пальцами.Откроем! Теплым, пряным вином И цветами весенней, прозрачной акации,Как дождем, обольет, как грозой, оглушит Этот старый до боли альбом...В ту ночь мороз играл на льдинах,Гудел смычок на струнах ветра.Трещали улицы. Лавиной Мороз упал на ноги в фетре.Мы мерзнем вместе. И дыханье На воротник ложится мелом.О! Теплота далеких спален С бельем, как снег заиндевелым.О! Теплота. О! Теплота!О! Хруст уюта в абажурах,Замерзших рук пожатий жар,Шепки в углах о поцелуях И чувств встревоженных пожар.Пока ж мороз. Толпа. И стыд мечтаний,Смятенье двух локтей, желаний перезвон.И я хитрю: ― Давайте сядем в сани,Давайте будем мчать, чтоб вихрь со всех сторон!Один мне черт, что мчать, что быть на месте,О, просто хочется тепла и искр в глазах,О, просто хочется малюсеньких известий,Любви и нежности под пледом на руках.И я целую вас в браслете мертвых зданий,В прикрытье стен, при бледном фонаре.Мы разрушаем целый гросс собранийЗаконов о морали, о стыде...Ну, и плевать! На мир, на свод законов,На ночь, на ветер, вставший на дыбы,Я чту одних желаний перезвоны И чувств встревоженных ликующей орды.Любимая! В морозы, в коридорах переулков С тобой брели мы, ежась и болтая,Мы целовались в тишине томяще гулкой,Мы пили поцелуй, как ландыш влагу в мае,Мы пили до конца, до капли, до терзанья,До взрыва тишины, до стона, до безумья...Нет! Нет! Не нам давать названьяВсей гамме чувств, таких смешных и юных...Потом вокзал. И поезд у перрона.Земля стареет на зрачке часов.Взлетел свисток. И вот в шестом вагоне Отправился в Иркутск советский Цицерон!Иногда он посмеивался над моими сетованиями в письмах о разнице в возрасте и над моей «опытностью»: «и вообще, ты очень молода душевно и поэтому, как безусый юноша хочет казаться пожившим мужем, так и тебе хочется казаться видавшей виды, познавшей жизнь и состаренной ею солидной дамой...».
«Моя милая Кисонька. К тому моменту, когда я должен получить от тебя письмо, я строю многоэтажное здание сообщений, мыслей, фактов, но когда сажусь отвечать, все это проваливается черт знает куда, и взамен всех этих умствований ― громадное, удушающее чувство наполняет меня. Но о чувствах трудно писать, особенно о своих. Это неблагодарная задача ― репортерствовать о своем же поражении. Потому что думать о другом больше, чем о себе, это значит действительно поразить самого себя. Но такое поражение радостно, особенно тогда, когда тот, кто поразил меня, так же поражен и мною. И я счастлив от многих строк твоего письма... Я не хочу больше писать о чувствах. Я хочу их сохранить в себе. Я не хочу освобождать себя от них, расплескивая их словами, даже на страницах письма, предназначенного тебе. Вообще, я потерял голову...»
Далее следовало описание, довольно ироничное, праздничного вечера в день Октября.
