Подъем на Солютре хорошо обустроен, со ступеньками и перилами на самых крутых участках, так что они совершили легкую получасовую прогулку под ясным лазурным небом с редкими симпатичными облачками. На полпути он взял ее под руку; с каждым следующим шагом Орельену казалось, что по мере приближения к вершине их все сильнее тянет друг к другу. Это, что ли, и есть любовь? Если да, то это нечто странное и на удивление простое; нечто, во всяком случае, до сих пор им не испытанное.
Добравшись до самой высокой точки скалы, они посмотрели на пейзаж, раскинувшийся у их ног, – холмы, луга, леса и виноградники.
– Так вот она какая, Франция… – сказала она, помолчав.
– Да… – ответил он, – надо заметить, все это сильно на нее смахивает.
Она кивнула, ничего не ответив. Сама Мариз родом из Бенина, она сообщила ему об этом в машине по пути сюда. Поскольку он никак не отреагировал, она уточнила:
– Французы называли эту страну Дагомеей, когда она была их колонией. – Но слово “Дагомея” тоже ни о чем ему не говорило. – Все понятно, ты предпочитал историю географии, – улыбнулась Мариз.
– Особенно древнюю историю, – уточнил он.
– Древнюю историю… – тихо повторила она по слогам, и в ее взгляде было больше подлинной нежности, чем желания, это был странный взгляд, скорее даже некое предвкушение взгляда, который, возможно, она бросит на него гораздо позже, когда они совсем состарятся.
Он сказал ей, что у подножия скалы нашли в свое время много лошадиных костей. Долгое время считалось, что так охотились доисторические люди – загоняли лошадей, заставляя их бросаться с обрыва, а затем просто разделывали их туши внизу.
– Какая жестокость, – возмутилась Мариз; понятное дело, женщины всегда так реагируют, сказал ему как-то один гид, женщины не любят, когда убивают лошадей. – Хотя придумано неплохо, – признала она чуть погодя.
Орельен возразил, что все это сказки, на самом деле древнему человеку такое и в голову не приходило, а историю эту сочинили гораздо позже, вероятно, в девятнадцатом веке. Они снова стали любоваться пейзажем, холмами и виноградниками, и он обнял ее за талию. Он чувствовал себя мужчиной, это было волнующее и непривычное ощущение.
Остаток дня он планировал провести в Нотр-Дам-д’Авенас, это не самое популярное туристическое направление, даже настолько непопулярное, что его и туристическим-то назвать трудно, в эту романскую церковь заходят от силы человек десять в год. Поэтому он совсем не ожидал от Мариз такой бурной реакции, она сразу, как вошла, погрузила пальцы в купель со святой водой и перекрестилась и лишь потом уже продолжила осмотр. Он и понятия не имел, что она католичка, надо же.
Главным сокровищем церкви считался алтарь с белым известковым изваянием Христа во славе, окруженного двенадцатью апостолами. Тут ему нечего было сказать, но они все же постояли перед ним немного – столько, сколько она сочла необходимым.
– Об этой церкви тоже есть легенда, – вспомнил он, когда они вышли. – Поначалу ее собирались возвести на месте старого монастыря Святого Пелагия, разрушенного варварами. Но уже в самом начале строительства рабочие стали замечать по утрам, что кто-то успевал разбросать их инструменты, и пришли к выводу, что тут не обошлось без вмешательства Лукавого. Мастер решил, что Богу неугодно это местоположение. Тогда он бросил вдаль свой молоток, чтобы определить, где должна стоять церковь: молоток отлетел на тысячу двести метров и упал возле куста боярышника.
– Тысяча двести метров – что-то многовато, – сказала она, – мастер у них был силач… – Да, действительно, об этом он и не подумал. – Франция славится своими легендами… – прибавила она мечтательно, чуть усмехнувшись.
Франция и впрямь была когда-то страной легенд, но теперь это как-то не бросается в глаза, разве что благодаря Орельену, благодаря его профессии, он даже не отдавал себе отчета, что соблазняет ее, просто потому, что общался с ней как с умным человеком, не чуждым культуре, а не как с бедненькой африканской санитаркой, каковой она, собственно, и являлась. Мариз приехала из Бенина одна, у нее не было никаких родственников во Франции, и ей тут уже начинало надоедать. Она переспала с несколькими мужиками с тех пор, как приехала, но никто не обращался с ней так, как он, никогда, она вообще не встречала таких, как Орельен; честно говоря, она имела весьма отдаленное представление о Франции и, приехав в Бельвиль, поселилась в квартале, населенном арабами, которых инстинктивно ненавидела и боялась.
Затем они решили поехать выпить в Божё, где почти все кафе были открыты, Божё как никогда заслуживал титула “исторической столицы Божоле”, Орельен и забыл, какой это очаровательный городок, получалось, что он словно нарочно все подстроил, чтобы завлечь ее в свои объятия, да ничего подобного, он на такое не способен, и он безнадежно заикался и запинался, прежде чем наконец сумел пригласить ее в Сен-Жозеф; она сразу согласилась, ни секунды не колеблясь.
– Ты такой застенчивый… – заметила она.
