В пятницу, 29 января, Орельен закончил работу над гобеленом Маргариты Венгерской; теперь оставалось дождаться, чтобы его оборудование перевезли в замок Жермоль, что, несомненно, произойдет быстро, службы Управления по охране культурного наследия неплохо справляются с такими задачами.
С каждым утром его отъезд приближался, и его будоражило предвкушение радости; ему нравился маршрут, по которому он ехал к замку Шантийи, ну, не то чтобы самое его начало, ни Бонди, ни Ольне-су-Буа не услаждали взор, но, миновав аэропорт Руасси, он оказывался на природе, а сразу после Ла-Шапель-ан-Серваль – прямо посреди леса, и до Шантийи ему уже не попадалось больше никакого человеческого жилья. Возвращение, конечно, было куда менее радостным, его беспокойство росло по мере приближения к их домику в Монтрёе, крошечным палисадником которого Инди любила похвастаться перед знакомыми, хотя заросший сорняками и чертополохом запущенный кусок пустыря, где тут и там валялись ржавые консервные банки, при всем желании нельзя было назвать садом, да и в любом случае она была не способна вырастить даже самый захудалый овощ.
В этот пятничный вечер он толкнул дверь дома в каком-то чуть ли не игривом настроении, но тут же понял, что придется скрыть это от Инди, что необходимо поддерживать общение с ней в привычном тоне враждебности и сарказма; впрочем, особого труда это не составит, тем более что она уйдет рано, в пятницу она всегда уходила куда-нибудь.
В течение всей субботы, а это был самый тяжелый для него день недели, они почти не виделись, а вечером он позвонил Сесиль. У нее были хорошие новости, и она с ликованием в голосе сказала ему, что отец уже три дня как нормально питается. Конечно, все продукты приходится взбивать в миксере до состояния пюре, зато он вновь обрел способность получать от еды удовольствие.
– А от вина? – спросил Орельен.
– Ну да, и от вина, вино же это жидкость, какие проблемы.
Орельен мало что смыслил в медицине, и когда Сесиль упомянула о риске “аспирации”, он не понял, про что она. Она обрадовалась, что они скоро увидятся, пусть приезжает, когда хочет. Через неделю, сказал он, максимум две. Он добавил, что будет один; она ничего на это не ответила.
Последняя неделя января выдалась для Поля напряженной, Брюно был чрезмерно оптимистичен, на решение проблем, вызванных его отсутствием, ушло больше времени, чем он думал. Они встречались раз в неделю, Поль излагал ему некоторые спорные моменты, требующие немедленного решения, – и то для порядка, они так привыкли работать вместе, что почти всегда он легко предугадывал его реакцию. Затем запускался механизм Берси – эта хорошо отлаженная и мощная административная машина слегка буксовала на старте, но со временем все значительно упрощалось.
Стратегия Солен Синьяль в общем и целом не сработала; запевал из леваков-моралистов стало совсем не слышно, даже она не ожидала этого, а увальни гуманисты так и не сдвинулись с места. Надо сказать, что впервые подвели и евреи; тот факт, что среди кандидатов не оказалось никого из Ле Пенов, безусловно, сыграл роль в их самоустранении. Старик Ле Пен приближался к 99-летию, но все никак не решался умереть. Вот бы ему отпустить свою очередную шуточку о печах[39] и в самый последний момент подгадить родной партии; Солен еще возлагала на него какие-то призрачные надежды, но сама уже не слишком в это верила: поскольку новый кандидат не носил его фамилию, он явно считал, что уже не может его контролировать. Сам он “готовился предстать перед Спасителем” – больше в интервью из него ничего не удавалось выудить, и прогнозы второго тура так и не сдвинулись с отметки 55–45, застряв на ней с самого начала.
Поль с неизменным удовольствием общался с Раксанэ. Всегда энергичная и жизнерадостная, она обладала к тому же впечатляющей коллекцией боди – бирюзовое, мятно-зеленое, малиновое, ей, очевидно, нравились все цвета радуги; к тому же все боди примерно одинаково ее облегали. Судя по всему, она отлично ладила с Брюно, но, конечно, не спала с ним, Брюно бы себе этого не позволил, только не сейчас, не на этом этапе, тут могли возникнуть проблемы деонтологического характера, хотя, по правде говоря, деонтологическая этика в “Слияниях” никого, похоже, особо не волновала. Но Брюно пошло на пользу уже то, что она считала его полноценным мужчиной, и вроде он сам заодно об этом вспомнил. У Раксанэ от природы был сексуальный взгляд на людей, и она даже не думала это скрывать, что действовало очень умиротворяюще.
С Прюданс ситуация не изменилась, ну разве что совсем чуть-чуть. Теперь по утрам они вместе шли на работу и возвращались приблизительно в одно время. По вечерам вели долгие беседы в общесемейном пространстве, а потом отправлялись спать каждый в свою комнату. Они по-прежнему не ели вместе, но однажды вечером Поль с волнением обнаружил в холодильнике два ломтя запеченного паштета, купленных Прюданс специально для него.
