Здоровье писателя Вадима Кошкодоева шло на поправку. Его уже просили перебраться в область, в более совершенную больницу, говорили даже о возможности лечения в столице, — но он не спешил выписываться из тихого уютного комплекса, стоящего на краю соснового бора. Здесь желтел песок, легкий ветерок навевал сон, не было городских шума и суеты. Может, вообще не стоит уезжать отсюда? Черта ли там, в этой Москве? Лишь трата нервов, толкотня, грязный воздух, опустошающие разговоры в редакциях. С больными и персоналом он ладил отлично, его любили, и приходили даже советоваться, как разрешить житейские вопросы. И он никому не отказывал в разговоре. Только с книжками было плохо; когда-то и в больнице была библиотека, да сошла на нет неизвестным образом. Теперь только — кто что принесет, кто что оставит… Бесхозные книги сносили со всей больницы на тумбочку Вадима Ильича: писателю, мо, надо, пускай читает! И сегодня перед ним был широкий выбор: сборник фантастики Магаданского издательства «Сквозь завесу времени», 1971, без обложки; тоненький роман Патрика Квентина «Ловушка», Житомир, 1991, без обложки; второй том собрания сочинений Н. В. Гоголя с его драматическими произведениями, с надписью: «Вотяеву Юре за активное участие в школьном драмкружке. Педсовет Маловицынской школы № 1».
Издалека донеслись звуки гитарного звона. Больные зашумели, засмеялись, кинулись к окнам. За больничным забором, мыча и вздымая пыль, входило в лес коровье стадо. За ним шагал парень в джинсах, распущенной клетчатой рубахе. Он играл на гитаре и пел песню. За спиною его, отливая на солнце, висела медная духовая труба. Парень взмахнул рукою, приветствуя больничных обитателей, и вновь кинул ее на струны.
— Yеstеrdау!.. — высоко пел певец, заглушая звон коровьих колоколец. Модная сумка била по заду, торчащий за поясом кнут походил на шпагу.
— Yеstеrdау!..
«Йестэди!» — Кошкодоев счастливо зажмурился. Еще в армии они пели эту вечную песню, к ярости замполитов. Привет тебе, неведомый певец!..
— Генко Семериков, Патин сын, — говорили мужики. — Из дому ушел, нанялся в пастухи…
— Го-го-о!..
Вадим Ильич вышел из корпуса, прихватив Гоголя. Голос певца и звон колоколец дали непонятное возбуждение: он нервно вздрагивал, раздувал ноздри, словно зверь, начинающий подниматься из спячки. Углубился в лес, сел возле пня, и развернул книгу. И тут лишь вспомнил, что это пьесы. Зачем же он ее взял? Сам он никогда не писал пьес. Но, черт возьми, не читать же было этих магаданских фантастов: он и сам пишет не хуже их! Не Патрик же Квентин — кому он вообще интересен? Но Гоголь, Гоголь, причем тут Гоголь?..
«Добчинский. То есть оно только так говорится, а он рожден мною так совершенно, как бы и в браке, и все это, как следует, я завершил потом законными-с узами супружества-с. Так я, извольте видеть, хочу, чтоб теперь уже он был совсем, то есть, законным моим сыном-с и назывался бы так, как я: Добчинский-с.
Хлестаков. Хорошо, пусть называется! Это можно.
Добчинский. Я бы и не беспокоил вас, да жаль насчет способностей. Мальчишка-то этакой… большие надежды подает: наизусть стихи разные расскажет и, если еще попадет ножик, сейчас сделает маленькие дрожечки так искусно, как фокусник-с. Вот и Петр Иваныч знают».
Дальше.
