Комбинат находился в 1 км от границы и, как мог, отравлял своими сточными водами реку Вуокса (в обиходе – Yellow river ). Мы работали грузчиками, но в разных бригадах. Разгружали крытые вагоны с метровыми обрезками еловых стволов разного диаметра. Два грузчика с короткими крючьями в руках за четыре часа разгружали пульман, из распахнутых дверей вагона выбрасывая сибирскую древесину на транспортёр, который через воющие пилы слэшера 24 часа в сутки тащил её в огромные барабаны, превращающие древесные волокна стволов в однородную массу.
Слэшер - многопильная установка для раскряжёвки брёвен на мерные отрезки (обычно по 1 м). Отечественные установки с шестью пилами имеют производительность до 40 кубометров в час. Для сырья диаметром более 40 см выпускаются 12-пильные установки, у которых шесть верхних пил образуют один дополнительный ряд.2.руст
Самым жутким местом была течка – большой лоток-накопитель на верхотуре транспортировочной эстакады, из которого неровно распиленные брёвна сплошным потоком падали в чёрный кратер грохочущего внизу барабана. Лоток постоянно забивался, и нужно было, ловко орудуя крюком, быстро растаскивать возникающие завалы, чтобы транспортёр за пару минут не нагромоздил из еловых пней пирамиду Хеопса и не прекратил вдруг процесс расширенного социалистического производства туалетной бумаги.
Разговаривать на течке было бесполезно, да и не с кем. Барабаны грохочут, пилы визжат, брёвна прут, транспортёр громыхает и лязгает, всё равно ничего не слышно. Рядом никого. Сульфитный цех, мать его ети. В десяти-пятнадцати метрах - сульфатный. Там сосну перемалывали. Сосна прибывала четырёхметровая на открытых платформах. Называлась длинником. Её краном разгружали. Остальное, как с ёлкой – транспортёр, слэшер, барабан, однородная масса.
В сульфатном цеху древесину обрабатывали сульфидом натрия, а в сульфитном – сернистой кислотой. Побочными продуктами такой обработки целлюлозы были метанол и скипидар.3.руст
Мишкины козлы ставили его на течку, причём, даже в ночные смены. Как вспомню, что необученный 18-летний мальчишка без страховки стоял над бездной с исполинскими жерновами всю 8-часовую ночную смену, в одиночку орудуя крюком на маленькой, огороженной по самые гениталии, площадке, так испытываю светлое ничем не замутнённое желание пересажать мерзавцев (бригадира, начальника смены, заместителя начальника цеха и заместителя директора комбината). Директора вытащить на бюро Светогорского райкома партии, а коллегам из соседней бригады грузчиков набить морды.
Мои меня жалели. На течке не был ни разу. Как-то ночью в бытовке, во время перекура я положил голову на стол и заснул. Проснулся, никого нет, я один. Бригада пошла на разгрузку, меня будить не стала.
Так летом 1974 г. мы с Мишкой начали свои трудовые биографии в качестве грузчиков сульфитного цеха на Светогорском ЦБК, где трудовые книжки нам не оформили, технике безопасности не обучили, на медосмотр не отправили. Выдали каски, два крюка и ботинки с тупыми железными носами. Сказали, что если увидим, как над головами подъёмный кран тащит связку длинника, надо бросать работу и прятаться под вагоном. На этом инструктаж закончился.
Трудовые книжки нам оформляли уже другие ведомства.
Дефиле.
Как-то раз откатил наш бригадир двери очередного пульмана, и нашему взору открылось его нутро, плотно набитое еловыми обрубками. Под самую крышу вагона зеки вогнали деревянную колоду диаметром с три крышки от канализационного колодца. На свежем спиле кривая надпись химическим карандашом:
– @бались мы, @битесь вы!
Удивительно, но примерно через неделю работы на комбинате, незнакомые жители Светогорска (фин. Enso) при встрече стали здороваться со мной на улице. Однако, это были люди, в основном, среднего и старшего возрастов. Светогорский молодняк особой приветливостью не отличался.
Один раз местные отловили меня и Осоцкого на мосту через Вуоксу. Дождавшись когда дойдём со середины гидротехнического сооружения, блокировали нас с обеих сторон и кинули Осоцкому предъяву, отвечать на которую надо было немедленно. Осоцкий сбледнул. До сих пор не понимаю, как нам удалось отбрехаться, видимо, опасность обострила соображалку и развязала языки.
Генка Бартев и по трезвости особой разговорчивостью не отличался, а после 150 любое слово из него нужно было клещами вытягивать. Среди наших он был единственным, кто демобилизовался со срочной службы в офицерском звании. Поэтому, когда два гопника тормознули его вечером, пьяного, младший лейтенант запаса Бартев молча вырубил самого здорового, изучающе осмотрел второго и, тщательно подбирая слова, спросил:
- Ты кто?
- Барон, - ответил гопник.
- А это? – Бартев кивнул на стоящее раком тело.
- Это Кинг.
- Барон, - сказал Генка, - бери Кинга и неси в медпункт. Потом доложишь.
Тот повиновался. Эту историю мы узнали от самого Барона, который явился в наше расположение для доклада, но будить Генку ради такой ерунды ему не разрешили.
