«Манифест о свободах» – так окрестили царское обращение, автором которого был граф Витте, в народе.
Следом за ним, после того как «Россия встала на путь конституционных преобразований», в стране совершился акт забвения – первая широкая политическая и уголовная амнистия. Из тюрем повалил, в основном, преступный мир. Политических, несмотря на «акт забвения», отпускали с большой неохотой.
И всяк по-своему в эти дни, наполненные тревогой и напряжением, принялся толковать магическое слово свобода.
Двадцатого октября после полудня в оранжерею, где работал Крылов, ворвался Пономарев. Вид его был ужасен. Грязная и разорванная одежда. Встрепанные волосы. Безумный взгляд.
– Что с вами, Иван Петрович?!
– Сейчас… Сейчас… – долго и лихорадочно Иван Петрович пил из ведра, погружая в воду лицо. – Не могу… сейчас…
Он так и не смог успокоиться. Рассказывал сбивчиво, путано, словно разучился говорить. Постепенно Крылов понял то, о чем ему хотел поведать Пономарев, и обрывочные слова, детали сложились в картину…С восьми утра двадцатого октября на Соборной площади начал копиться народ: мелкие торговцы, мясники, купеческие сынки, ремесленники, подозрительные личности без определенных занятий, которые в обычные дни слонялись по городу и скандалили у трактиров и чайных. Среди них толклись «богомольные» бородатые мужики, из тех, кто не раз грозился разнести в щепки «дом публичного разврата» – театр. Многие были на подгуле. Кое-кто отлучался из толпы, посещал солдатскую чайную и возвращался с полуштофом на площадь. Пили тут же, в открытую, бахвалясь и взбадривая себя и окружающих.
Это было похоже на то, как хозяин, желая навеселить канарейку, поскребывает ножом об нож…
Толпа увеличивалась. «Канареечное веселие» начало принимать определенное направление.
– Мы голодные… А они бунтовать?
– Нам есть неча!
– Полицию отменили. Городской голова Олёшка Макушин решил полицию упразднить! Организует каку-то милицию!
Слухи разнообразились, ширились, и чем нелепее и неожиданнее они были, тем охотнее им верили. Толпа уже выросла до двух-трех сотен человек. Обозначились в ней и свои центры. В одном из них проповедовал высокий безбородый с мрачным тяжелым взглядом мужик – Савелий Афанасьев, или, как его здесь все называли, Савушка Скопец.
– Хотят назначить губернатора-еврея… Весь город перейдет в их руки… Вот те крест!
И Савушка размашисто клал на себя крест.
В толпе послышались первые выкрики:
– Бей их…
В соседней куче ораторы шли дальше:
– Бей поляков…
– Бей студентов! От их вся смута!
Кто-то вскочил на перевернутую пивную бочку и фальцетом завопил:
– Бей железнодорожных служащих и забастовщиков!
– Ур-ра! – поддержали и его.
Медленно и неотвратимо толпа начала разворачиваться, готовиться к движению.Боже, царя храни!
Сильный, державный,
Царствуй на славу,
На славу нам…
