Но назавтра оказалось таинственным образом, что я уволен. И я понимаю отлично, где я ошибся, но я всегда эту системную ошибку совершаю. Она моя базовая.
У доцента Воздвиженского была невеста. Потом у них что-то слегка разладилось. Невеста стала говорить ему: «Позвони мне в следующую пятницу. Может, мы встретимся с тобой через две субботы, если у меня будет настроение».
Потом она стала говорить ему: «Позвони мне месяца через два.» Потом стала говорить: «Позвони мне через годик! Может, я определюсь, люблю я тебя или нет».
Воздвиженский жаловался Щукину.
– Глупо! – говорил он. – Такие отношения меня ужасно путают. Я не понимаю, есть у меня невеста или нет. Свободен я или нет? Если я свободен, я вправе кого-то искать дальше. Но вдруг я драматизирую и порю горячку? Она же не говорит «нет», то есть, может, невеста у меня все же есть? Может, я ее сейчас брошу, а пройдет семь месяцев и она меня горячо полюбит? Может, я развожу панику?
– Да нет, – говорил Щукин. – Это всё вариант долгого динамо. Не полюбит. Если долгое динамо, то надо набраться храбрости и искать дальше.
– Нет, – говорил Воздвиженский. – Надо еще потерпеть. В следующий раз я позвоню ей через месяц. Если ничего не изменится, тогда вот уже точно… А так и невесту потеряешь, и ничего другого не найдешь.
Щукин хмыкал. Этот месяц тянулся у Воздвиженского уже третий год. Но, видимо, такой вариант устраивал и самого Воздвиженского, поскольку позволял ему ничего не делать и ничего не менять.
– Вот какой вопрос меня волнует! – сказал доцент Воздвиженский. – Я пишу статьи по творчеству Пушкина. Если я пишу эти статьи для себя – это одно. Тогда это так, развлекушка. Если я пишу их для человечества, то человечество должно мне хоть немного помогать. Но оно мне никак не помогает. Э? Что скажешь!
– То и скажу, – заметил Щукин. – Тут тонкая грань. Если человечество должно помогать тебе, то оно должно помогать и балерине Игрековой, которая размахивает ногами. Но всем балеринам не поможешь. И всем поэтам. Слишком большая нагрузка на человечество.
– То есть им на нас наплевать! На нас, на творцов! – удовлетворенно произнес Воздвиженский. – Бедная культура! Бедный Пушкин!..
