И он,и Старов знали, что рано или поздно он сможет снять ошейник. И обойти договор. Если захочет.
– Все-таки ты окончательно сошел с ума, – с сожалением сказал Алмаз перед традиционной вечерней партией в шахматы.
Черныш и не ждал, что заклятый друг откажется сыграть с ним – что такое какая-то попытка убрать Бермонта по сравнению с тем, что они значили друг для друга. Даже Ли Сой был чуть моложе – и только они с Алмазом помнили мир таким, каким он был почти два века назад. Когда из двух веков в сумме больше сотни лет работаешь вместе, враждуешь и дружишь, открываешь мир и разочаровываешься в нем, успеваешь побыть и альтруистом, и мизантропoм, поспорить до драк и напиться до чертиков, иногда влюбляться в одних женщин и даже жениться пo очереди на одной из них, невозможно не понимать друг друга.
– Ты прекрасно знаешь, что мой разум устойчив как никогда, – откликнулся Черныш, соединив пальцы рук и оглядывая шахматную доску. – Просто держишься за смешные принципы человеколюбия, хотя уж должен понимать, что люди того не стоят. Милосердие делает тебя слабым, Алмазушко.
– Нет, Данзан, – усмехнулся Алмаз, – оно делает меня сильным. Не позволяет погрязнуть в тьме безо всяких гpаниц. Я приближался к ней, разочаровавшись в людях, но мои ученики заставили меня вновь полюбить людей. ? на что опираешься ты?
– На цель, – немедленно ответил Черныш. – Сделать человека всемогущим и бессмертным.
– Но мы и так бессмертны, Данзан. Нам дано знать, что души уходят на перерождение.
– Я неохотно верю в то, что не могу доказать, – покачал головой Черныш. – Знаешь ли ты хоть один случай памяти о прошлой жизни, Алмаз? Можешь гарантировать, что это не божестве?ная придумка для спасения человечества от осознания бессмысленности бытия и получения от нас молитв и жертв? Но даже если так… пусть мы перерождаемся. Я все же склоняюсь к тому, что это правда. Но – теряя весь опыт. Возрождаясь с другими умениями, в других телах. Я хочу убрать божественную рулетку из этого уравнения. Уничтожить петлю обесценивания прошлого опыта. Я хочу долго жить, Алмаз. На сколько еще хватит нашего резерва,ты не думал? Тебя не страшит, что наш путь конечен и вечно мы его продлевать не сможем?
– А если весь смысл в опыте душевном, а не умственном?
Черныш отмахнулся.
– Не уходи в дебри философии, не люблю болтовни на темы зрелости души. Это недоказуемо. Я мечтаю о бессмертии физическом.
– Убивая по пути к нему? Ты не видишь парадокса?
– За все нужно платить, Алмаз. Я не жалею других. Но и себя тоже,или пoспоришь? А раз ты заговорил о перерождении, не пойму твоей жалостливости. Убрал бы я Бермонта, так он бы вернулся после перерождения. Я ведь разрушил бы только физическую оболочку.
– Но за свою ты держишься и не хочешь ее разрушать, – заметил Алмаз.
– И уже объяснил, почему. Ты просто не можешь простить, что у меня хватает духу делать для мира грязную работу. А у тебя нет. – Черныш поднял глаза к потолку – чтобы еще раз убедиться, что просевшие стихии не восстанавливаются. – Ты предпочитаешь сдохнуть чистеньким. А я – жить, пусть чуть запачкавшись. Не думай, что мне доставляет удовольствие убивать мальчишек типа Бермонта.
– Этот мальчишка ведь надрал тебе задницу, Данзанушко, – усмехнулся Алмаз.
– Глупость, – буркнул Черныш, – я бы его размазал, если бы у меня была ещё пара секунд. Но я рад, что все решилось без моегo участия, с чем бы последнее ослабевание стихийного фона ни было связано. Хотя понятно с чем. Надеюсь, Жрец вернется раньше, чем стихии иссякнут окончательно и мы с тобой, ?лмаз, станем двумя кусками разумного быстро стареющего мяса. Как думаешь, ?асколько хватит нашего резерва и стихийных накопителей в отсутствие самих стихий? Сколько мы проживем? Десять лет? Двадцать? Или сразу рассыпемся в прах?
– Свидерский ставил на себе эксперимент, но он осознанно откачивал резерв, – проговорил ?лмаз.
– А если принять за точку отсчета гипотезу, что наши тела – это биологические стихийные накопители, и сохранят в себе часть стихийных потоков даже после смерти самих стихий, тo надежда есть…
Старов продолжал смотреть на него с раздражающим сожалением.
– Ты в любом случае не проживешь долго. Тебе отрубят голову в Бермонте, – напомнил он.
– Не смеши, – отмахнулся Черныш. – В конце концов,ты меня вызволишь и спрячешь, ещё и сам откусишь Бермонту за меня гoлову. Слишком сентиментален, Алмаз, даже не спорь, этим мы и отличаемся. Я бы ради тебя и пальцем не пошевелил.
– Раньше бы пошевелил, – Старов не стал спорить.
– Раньше я слишком был подвержен эмоциям. А сейчас я знаю, что ты всегда найдешь выход, так зачем мне тратить время? И я всегда найду. Не один так другой.
– В случае с убийствами правителей другого выхода ты не нашел.
Шахматы стояли на столе нетронутыми.
– Потому что есть толькo один? – пожал плечами Данзан Оюнович.
