— Ты это не серьезно. Ты врешь. Не знаю, почему. Но ты должен прекратить это. Прекрати немедленно, — истерично потребовала я. — Прекрати, — взмолилась я.
— Детка, я же говорил тебе, что клуб значит для меня. Мне нужно быть свободным. Мне не нужны оковы, — продолжил он в пустоту, не обращая внимания на то, что я истекаю кровью прямо перед его ледяными глазами.
Я быстро заморгала, сдерживая слезы. Я для него оковы. Вот кем он меня считал.
— Никто не свободен, даже птицы прикованы к небу, — прошептала я прерывающимся голосом, страстно желая достучаться до него, не опускаясь до того, чтобы использовать Боба Дилана,
Киллиан и бровью не повел. Не сказал ни слова, просто посмотрел на меня пустыми глазами.
Эти пустые глаза будут мне сниться каждую ночь следующие пять лет.
Я не могла этого вынести. Не могла вынести того, что человек, владевший моим сердцем, всей моей душой, смотрел на меня так, будто я была никем. Пустым местом. Поэтому я развернулась и побежала по причалу, будто от этого зависела моя жизнь. Словно могла каким-то образом сбежать от боли в разбитом сердце.
Глупая я, мне следовало знать, что от этого невозможно убежать. Это будет преследовать меня повсюду. Станет частью меня.
Он смотрел, как она мчится от него прочь, и был удивлен, что не упал на колени. Он хотел. Настолько сильна была его агония, его ненависть к себе. Ему хотелось утопиться в океане.
Он причинил ей боль. Он увидел это в тот момент, когда произнес эти омерзительные слова. Он смотрел, как уничтожает свою единственную любовь на этой земле. Единственного человека на всей планете, за защиту которого он с радостью отдал бы свою жизнь.
Киллиан хотел броситься за ней. Это стремление заменило желание опуститься на колени и завыть на волны. Заменило его желание дышать.
Но он не мог этого сделать. Он сжал кулаки по бокам так сильно, что почувствовал, что костяшки пальцев готовы треснуть. Бежать за ней нельзя.
Она оправится от того, через что он только что заставил ее пройти. В это он верил. Должен был верить. Это ради ее же блага.
Киллиан принял правильное решение. Единственно верное. Для его девушки, его Веснушки.
Он вздрогнул при воспоминании о муке, прозвучавшей в ее словах. Она будет. Только его. Всегда. Он готов умереть за нее, что сейчас и происходило. Частичка, единственная крошечная часть его личности, которую можно было назвать хорошей, — это та, что создала она. Эта часть умерла в тот момент, когда он произнес эти слова, в тот момент, когда он ранил сердце, которое она подарила ему. Сам вонзил в него кинжал.
Но это было ради нее. Эта ужасно невыносимая боль видеть ее такой, в конечном счете, должна была дать ей жизнь, которая была бы невозможна, если бы он остался с ней. Как якорь. Тащил бы ее вниз. Держал прикованной к земле, когда она заслуживала свободного полета.
Поэтому он смотрел, как ее кудри развеваются на ветру, пока она мчалась по причалу. Он смотрел с болью, разрывающей его внутренности, не сводя с нее глаз, пока она не скрылась из виду.
Его рука двинулась вверх, касаясь влажной щеки. Киллиан почувствовал вкус соленой влаги на губах. Это не были океанские волны, разбивающиеся о причал. Это была смерть последней частички его человечности. Той, что до конца его жизни останется на причале.
Эпилог
Киллиан сидел, облокотившись на колени, не отрывая взгляд от белого линолеума под ногами. От звука открывшихся дверей больничной комнаты ожидания по животу словно полоснули лезвием бритвы. Он вскинул голову.
Не она.
Он вздохнул с облегчением и в то же время напрягся, как и каждый раз, когда кто-то входил в эти двери. Его взгляд метнулся к лишенному эмоций лицу Булла, стоявшему в стороне от остальных. Сейчас он напоминал прежнего Булла, почти потерявшего человечность. Киллиан знал, что он готовится к тому, что демоны, которых усмирили Мия и Лекси, снова его уничтожат. Вместе с ним ждал весь клуб, наполнив помещение больницы. Все ждали новостей о Мии и ребенке. Без единой улыбки, волнения или счастливой болтовни, что, по его мнению, было бы нормально в ожидании рождения ребенка. Не тогда, когда Булл пару часов назад нашел Мию истекающей кровью и без сознания.
Нет. Улыбок не было.
Киллиан почувствовал, как внутри закипает гнев. Это было что-то новое. Весь последний год он оставался онемевшим. Бесчувственным. Кроме тех случаев, когда невольно включал радио и слышал
