— Ахаз! — остановил его Ашшуррисау. — Если ты хочешь, чтобы она была твоей, не делай этого. Избей его, но не убивай. Забери Ракель, но не мсти ей… А чтобы твоя голова была такой же ясной, как сегодняшний день, вот тебе немного серебра. Мой тебе совет: вымести свою злобу на этом старом своднике, хозяине постоялого двора. Он виноват куда больше, чем тебе кажется. Да и мне окажешь услугу.
5
Весна 685 г. до н. э.
Тиль-Гаримму
Он устал. От крови, смертей, человеческих страданий, слез, пыли, грязи, походов, сражений, побед, пиршеств, славословий в его честь, но больше всего — от лицемерия, лжи и предательства, которые он видел и ощущал почти физически в каждом.
И все равно убивал, казнил, посылал войска от одного края ойкумены до другого, пил вино в неисчислимом количестве, слушал сладострастные речи, но все больше мрачнел.
Он хотел остаться один, так как устал от людей, слуг, сановников, врагов, друзей.
И, наверное, поэтому не колеблясь посылал и тех, и других на плаху.
Он устал от казней, доносов и бесконечной череды лиц, которые сменялись из года в год в его пышной свите.
Он устал от мыслей и голосов, кричащих в его голове, от чужих советов и намеков, от настойчивых просьб царицы и осторожных взглядов сыновей.
Но знал, что прояви он хоть малую толику жалости, это сочтут за слабость, и тогда его съедят заживо все те, кто называл его господином, царем, повелителем Вселенной, кто готов был целовать пыль у его ног, питался из его рук и беспрекословно исполнял самые чудовищные его приказы.
Самый могущественный из смертных, он устал от постоянного чувства тревоги.
Страх то и дело настигал его среди ночи, и тогда он бежал из дворца туда, где, скорее всего, и могла подстеречь смерть — поближе к своим поданным, прячась среди толпы под чужой личиной, будто преступник.
А еще он бесконечно устал от богов со всем их добром и пророчествами.
Для того чтобы подозвать писца, повелителю достаточно было взглянуть в его сторону.
Царского секретаря звали Мар-Зайя. Немногие знали, откуда он появился, еще меньше — о том, что помогло ему занять этот высокий пост. Совсем недавно его, простого школьного учителя, сына учителя, внука учителя, посетил жрец Ашариду, ученый, известный далеко за пределами Ассирии. Когда выяснилось, что юноша знает акадскую, древнешумерскую и египетскую клинопись, угаритское письмо и финикийский алфавит, говорит на эламском, урартском, фригийском и касситском языках, более того — умеет читать по губам, жрец взял его с собой, определил на царскую службу в штат писцов, которых при Син-аххе-рибе было великое множество. Чтобы подняться на первую ступеньку в этом списке, ему понадобилось всего полгода.
Среднего роста, сухой и жилистый, с узкими плечами, тонкокостный, длиннолицый и безбородый, он казался еще совсем подростком, не достойным ни внимания, ни должного уважения, но стоило заговорить с ним, узнать ближе, как впечатление менялось.
Его лицо с правой стороны изуродовала свежая, еще не зарубцевавшаяся рваная рана. Серые умные глаза немного щурились, ноздри его большого прямого носа раздувались, как у лошади, голос был тих, но тверд. Все, что он делал, — брал ли глиняную дощечку, стилус для письма, ритон, наполненный вином, или кинжал, чтобы повесить его себе на пояс, — делал неторопливо, выверяя каждое движение, словно искал во всем особый сакральный смысл.
— Что она прошептала? — спросил его Син-аххе-риб, как только Мар-Зайя встал рядом. — Она ведь что-то прошептала?
Писец перевел ее слова так:
— Она молит тебя, повелитель, о пощаде, в честь твоей блистательной победы. Для нее и ее братьев… ибо их смерть принесет тебе бесчестие, гнев богов и обречет на вечные муки.
Царь усмехнулся. Он правил восемнадцатый год, покорил полмира и не должен был бояться ребенка. Но богов, пророчества и чужих проклятий…
— О пощаде? Как быстро она сдалась. Жаль в ней разочаровываться, — царь обернулся к туртану. — Что скажешь, Гульят? Или достаточно будет замуровать этот выводок в крепостной стене?
— Полностью согласен с тобой, повелитель.
— Тогда пусть так и будет, — смилостивился Син-аххе-риб и, не смея посмотреть в глаза принцессе, взглянул на Арад-бел-ита, желая, чтобы тот привел приговор в исполнение.
Даже себе царь не мог признаться, что весь дрожит внутри, как будто он тяжело и смертельно болен.
«Гнев богов и вечные муки» — неужели это то, о чем его предупреждали? То, чего он боялся, о чем непрестанно думал многие месяцы, пока новые заботы не затянули кровоточащую рану?
Страшный сон приснился полгода назад Син-аххе-рибу.
Каково это — изнывая от жары, бесконечно долго брести по аравийской пустыне, найти источник, припасть губами к живительной влаге и вдруг понять, что это не вода, а густая и липкая солоноватая кровь.
Каково это, всем своим нутром чувствовать, как тебя окружают враги. Их дыхание все ощутимее, глаза светятся злобой, и слышен могильный голос: «Син-аххе-риб…»
Каково это, если на тебя массивной плитой обрушивается само небо и ты барахтаешься, как будто таракан, которого раздавили каблуком ради того, чтобы насладиться его мучениями.