— Глупая жадная женщина! Когда я перережу твоему сыну горло, ты будешь визжать как свинья и молить всех богов меня покарать, в то время как винить, кроме себя, будет некого! Так ты все еще хочешь, чтобы мы сейчас отправились вместе с тобой на склад?
— Нет! Нет! Нет! — опомнилась мать.
— Я чего-то не понимаю? В чем здесь подвох? — удивился Касий. — Почему бы не покончить с этим побыстрее да покинуть город, пока мы целы?
— Ночью все склады в порту охраняются городской стражей. Любого, кто там появится в ночное время, сочтут вором. Она хотела заманить нас в ловушку.
— И ты знал это?
— Знал. Мы будем дожидаться утра в доме. С рассветом мы с ней вдвоем пойдем в порт. А вы будете следить за ее семейством и слугами. Убейте их не раздумывая, если что-то пойдет не так.
Последние слова Ашшуррисау были, скорее, предназначены для жены Полипета, нежели для Касия.
С рассветом все заладилось. Этот маленький плутоватый на вид ассириец с округлым брюшком умел посеять страх в человеческих сердцах и заставить исполнять свою волю. Женщина не посмела даже перечить ему, когда этот вор сказал, что ее сын едет с ними до границы с Урарту.
— Не беспокойся о нем. А еще передай мужу этот перстень, — Ашшуррисау вручил ей кольцо Арад-бел-ита с голубым сапфиром. — Это все объяснит ему. И вот еще что. Сумеешь покинуть сегодня-завтра город — спасешь себя и свою семью от большой беды. Говорю это по дружбе.
В полдень из Трапезунда вышли несколько повозок, груженых золотом, серебром, самым разным товаром, в том числе несколькими тюками специй, а также домашней утварью. С этим небольшим караваном следовали семеро мужчин, молодая женщина и полуторагодовалый ребенок.
16
Зима 684 г. до н. э.
Восточный Табал
Казнь началась с рассветом.
За неделю до этого Ашшур-аха-иддин получил вести от Син-аххе-риба, ответ отца на просьбу сына помочь подкреплениями. Царевич ссылался на большие потери в людях и лошадях, неожиданное вмешательство в войну киммерийцев и ожесточенное сопротивление врага. Царь разгневался, обвинил его в мягкотелости и бездарности, спрашивал, не слишком ли много его отпрыск взвалил на свои плечи, когда встал во главе армии.
Ашшур-аха-иддин немедленно вызвал к себе Гульята и Скур-бел-дана, чтобы еще раз свериться с тем, какими войсками располагают ассирийцы, а также сколько взято пленных мужчин, женщин, детей: расправа была задумана заранее. Армия стояла в Маркасу уже месяц, собираясь с силами, залечивая раны, а главное, пережидая осенний разлив реки Джейхан, во время которого переправа через эту водную преграду была крайне нежелательна.
— На сегодняшний день, с учетом тех, кто оправился от ран и вернулся в строй, — пятьдесят тысяч пехотинцев, шесть тысяч конницы, четыреста семьдесят пять колесниц. Кроме того, две тысячи пехотинцев и сто конников сопровождают пленных по пути в Ниневию, — уточнил цифры Гульят.
— Какая роскошь отправлять назад такой большой отряд, когда мы сами отчаянно нуждаемся в людях, — сказал Ашшур-аха-иддин, каменея лицом. — Сколько пленных мы казнили для устрашения?
— По твоему повелению, мой господин, чтобы увеличить добычу, мы казнили лишь детей до десяти лет и стариков. Все они — около пятисот человек — были закопаны по плечи вдоль дороги на Ниневию, через каждый сажень, — доложил Скур-бел-дан. — Почти двадцать тысяч отправили в Ассирию. Больше половины из них — женщины.
— Вернуть! Пошлите гонца! Как только рабы будут в Маркасу… всех ослепить. Кроме того, мужчинам отрубить кисти, чтобы они никогда не смогли более поднять против нас оружие; женщинам отрезать груди, чтобы не смогли вскормить младенцев… Затем всех отпустить. Я хочу, чтобы они рассказали своим союзникам, что их ждет, если они будут чинить сопротивление сынам Ашшура…
Казнь началась с рассветом.
Сто ассирийцев — либо назначенные командирами, либо вызвавшиеся сами — стали палачами. Пленных разделили и выстроили в несколько колонн по одному. В голове каждой из них были поставлены деревянные колоды, жаровни, приготовлены остро наточенные секиры и кинжалы.
Стоял месяц кислим, посвященный Нергалу, богу преисподней, небо было свинцовым, грозило дождем, ветер рвал одежды и развевал волосы, вокруг стояли стон и плач.
Двое ассирийцев брали ближайшего к ним пленника, силой вели к жаровне, ставили на колени, заламывая ему руки, и, запрокинув казнимому голову, раскаленным кинжалом выкалывали ему глаза. Затем полуживого подтаскивали к колоде, и там лишали обеих кистей, если это мужчина, или обеих грудей, если то была женщина, после чего санитары заботливо перевязывали несчастным раны. Когда набиралось десять человек, их связывали вместе веревками и уводили подальше от города, в степи отпускали.
Одна команда за час успевала казнить до пяти человек, к вечеру наловчились — стали работать втрое быстрее, раны уже обрабатывали не так тщательно, их, в лучшем случае, прижигали или посыпали пеплом. Скур-бел-дан приказал сменить палачей, падающих от усталости, и казнь продолжилась при свете костров и факелов. Управились за три дня.