— Она была очень взволнованна. И очень огорчилась, не застав тебя. Проговорилась, что дома у нее стряслась беда. Какая-то ссора между братьями… Кажется, ты ей нравишься…
— Знаю… Что мне делать, дядя Ариэ? Скажи, у меня есть надежда?
— Мир несовершенен, но так случается, что цари иногда влюбляются в рабынь, а принцессы в рабов. Разница лишь в том, что такая любовь быстро сгорает…
Дядя Ариэ… Это он подарил мне надежду…
9
За шесть месяцев до начала восстания.
Киммерия. Город Хаттуса и окрестности
Короткое жаркое и засушливое лето заканчивалось в Хаттусе в один день. На город наползала огромная тень. Стены, улочки, дома одевались в серый наряд. Небо становилось пунцовым, прижималось к земле, и тогда все краски мира сливались и таяли, источая по капле жизнь. Начинался дождь, не прекращающийся целыми неделями; гулял ветер — иногда порывистый, иногда похожий на чей-то долгий бесконечный выдох, но всегда холодный. Умирала серая пожухлая трава, мерно, как на похоронах, раскачивались голые серые деревья, дрожь проходила по поверхности грязно-серого озера с серым песком на берегу, и серые скалы пропитывались водой, словно израненный боец кровью.
Царь Теушпа ненавидел эту пору. Раньше он находил утешение в дальних походах, сражениях, охоте или любви… а теперь… пришла старость. Но как бы ни было тепло и уютно в его зимнем шатре, сколько бы вина он ни пил, ни пытался забыться, принимая женские ласки, ни проливал чужую безвинную кровь забавы ради, тоска не проходила. А тут еще тревожили старые раны да новые хвори.
Больше всего его мучила тягучая, постоянная боль в суставах: как будто кто-то сильный и безжалостный выкручивал ему ноги и руки, испытывая его мужество. И он крепился. Старался больше ходить, обычно кругами, насколько позволяли размеры его шатра, забирался в котел с горячей водой, из которого мог не выбираться по полдня, или звал свою собаку — рослую пегую персидскую борзую, ложившуюся на него ниже колен.
— Что ты хочешь, Аби, что милая моя девочка? — ласково разговаривал он со своей любимой сукой. Она была такая же старая, как и ее хозяин, и такая же больная. Иногда Теушпа ловил себя на мысли, что любит Аби больше, чем всех своих детей. Может быть, потому, что она была единственной, в чьей преданности и верности он никогда не сомневался.
Сейчас же эти мысли напомнили царю об обиде на сына. В последние месяцы они не ладили. После победы над ассирийцами Лигдамида рвался в бой, мечтая освободить плененную принцессу Тиль-Гаримму, но Теушпа был непреклонен.
«Не об Ассирии идет речь. Ты знаешь, я против войны с ней, нам это не по силам, — объяснял он сыну. — Однако будь это поход ради наживы, я не стал бы тебя отговаривать. Но ты хочешь ввязаться в бой ради женщины. А поэтому послушай слова не твоего царя, а отца. Кто тебе эта девка, которую столько раз уже насиловали ассирийцы, неужели тебе будет приятно касаться ее оскверненного тела? Разве ты готов питаться объедками с чужого стола? Да и видел ты ее всего раз! О чем тут можно говорить?!»
Лигдамида хмурился, гневался, обижался и все больше отдалялся, а третьего дня, вопреки воле отца, уехал со своими дружинниками из стойбища. Куда — неизвестно.
«Только бы ему хватило ума не кинуться спасать свою Марганиту с горсткой храбрецов», — думал отец.
Да и уехал он, как оказалось, совсем не вовремя.
Пять дней назад в стойбище появились скифы. Как они сумели проехать через земли киммерийцев незаметно, для всех было загадкой. Однако ж добрались, презрев опасность со стороны своих заклятых врагов, и на рассвете въехали в царский стан с восточной стороны кавалькадой из десяти конников, как будто давние друзья.
Царь еще спал, когда в шатер с этим известием к нему вошел Балдберт.
Теушпа спросонья ничего не понял, схватился за меч, вскричал: сколько их?!
Верный друг успокоил: скифы приехали с миром, хоть и неясно пока, зачем.
И это казалось еще удивительнее: никогда раньше их грозные соседи не вели с ними переговоров, только гнали и гнали прочь. Так хороший охотник расчетливо преследует раненого зверя, собираясь содрать с него шкуру, не повредив ее.
Когда выяснилось, что среди скифов
Они были примерно одного возраста и потому быстро нашли общий язык, хотя за непринужденным общением скрывалась обоюдная настороженность.