Селяне, у которых я закупил лес, заподозрили во мне колдуна – небезосновательно, в общем-то – и решили, что справедливо будет забрать назад подводы с брёвнами, а моё грязное колдовское золото оставить себе в качестве компенсации. С этим определённо нужно что-то делать. Жрать их, думаю, всё же не стоит, мы же не звери... (зачёркнуто) хорошие парни. Однако проучить стоит. Может, рявкнешь на них по-своему?»
.
«Рамбальдо, приятель!
Как дела в столице? Я слыхал, что ты – исключительно ради общего дела – обошёл все кабаки в поисках лучшего поставщика вина для первого в нашем городе питейного заведения. Моргелин пока ничего не подозревает, но, сам понимаешь, это ненадолго, так что постарайся к понедельнику протрезветь, вспомнить, за чем, вернее, за кем мы посылали тебя на самом деле, и притащить из своей Академии хотя бы с десяток художников…»
.
«Милая Моргелин!
Из дюжины бутылей вина шесть действительно по праву принадлежат тебе. Что же до нашего общего друга, который имел несчастье потерять кошелёк с твоими деньгами, то могу ответственно заявить следующее: трупы я оживлять не умею, так что придётся стерпеть…»
.
«Друг Рамбальдо!
За вино сердечно благодарю. У тебя есть ещё примерно две бутылки красного, чтобы отыскать потерянный кошелёк и вспомнить, для чего тебя вообще отправляли в столицу, а потом Моргелин протрезвеет, и никакая сила не сможет её удержать…»
.
«Ардульф, приятель!
Разумеется, я не верю в сказки впечатлительных селян о том, что якобы в хлев наведался огромный косматый волк, сломал ворота и гонял коров по округе до самого утра. Но мне не даёт покоя одна мысль: шесть бутылок я пожертвовал Моргелин ради спасения души одного хорошего человека, три припрятал, чтобы отметить окончание строительства – если оно состоится, одной лечу свои нервы. Но куда делись ещё две?»
.
Чем дальше, тем неразборчивей становился почерк. Ответы часто отсутствовали, но иногда на обороте письма виднелся отпечаток огромной волчьей лапы или пара накарябанных в спешке строк. Книжник листал всё быстрее, не позволяя вчитываться в переписку, пока не докопался почти до самого дна шкатулки и не извлёк на свет желтоватый, почти не помявшийся лист бумаги, на котором значилось:
.
«Друзья, этак мы ничего не построим, а терпение моё подходит к концу. Предлагаю встретиться в полнолуние и запечатать всё, что нам мешает работать.
Кто не явится, тот сильно меня расстроит, Моргелин.
Кто проспит встречу в лесу, тому я больше колтуны из хвоста вычёсывать не буду.
Кто сделает вид, что сего письма не получал, того я лишу денежного довольствия на два месяца вперёд и отлучу от кабака.
Сие письмо обращаю в птицу, и да облетит она земли и моря за один день и одну ночь.
Остаюсь искренне ваш,
Лобо Флорабелио,
