Стопка учебников и тарелка с крошками от бутербродов. Недочитанная книга обложкой вверх. В кружках – недопитый кофе, молоко застыло бледной тонкой плёнкой.
Сенька уже умотал в универ на свой зачёт по фонетике, к которому готовился всю ночь. Вспоминаю свою студенческую молодость, и губы сами собой разъезжаются в ухмылке. Вся моя подготовка к экзаменам сводилась к мантре «халява, приди!» На удивление, срабатывало на все сто. Либо счастливый билет вытягивал, либо отделывался «автоматом».
Вчера, пока Арсений зубрил, склонившись над своими конспектами, обложившись словарями и справочниками, я читал в кресле, параллельно слушая музыку, перебросив ноги через подлокотник и отбивая босой пяткой рваный ритм. Потом, видимо, вырубился и проспал до обеда, спутав день с ночью.
Хочется курить и кофе. Убить готов за сигарету и чашку крепкого чёрного. Значит – на кухню ставить чайник.
Пока я пью кофе, пытаясь взбодриться и прийти в себя, на телефон друг за другом приходят два сообщения.
«Я сдал!» и «Ты спишь?»
Хмыкаю. Ага, сплю. Набираю ответ.
«После того, как ты просидел всю ночь, скрючившись над тетрадками, я в тебе даже не сомневался. А теперь тащи свою тощую задницу домой, умник. Не могу завтракать в одиночестве».
Что-то набирает в ответ. Жую бутер и жду.
«Герман говорит, что ты деспот».
«Передай своему рыжему дружку, что ревность – саморазрушающее чувство».
Он посылает мне ехидный смайлик с рожками – «Еду» – и спустя час заваливается в дом с горящей лихорадкой во взгляде. Кому-то точно надо поспать. Но не сейчас.
– Ты как раз вовремя.
– Вовремя? У нас разве какие-то планы?
– Грандиозные! Мы идём в поход.
– Кир, ты серьёзно? Какой поход? Я спал от силы пару часов.
Он отлипает от дверного проёма и тянется за банкой кофе.
– Хочу подняться на нашу гору.
– Снова? Я думал, ты закрыл этот гештальт ещё в детстве.
– Какой именно?
– Покорение высоты.
– Хочу повторить. Поэтому скидывай свои пижонские шмотки и марш мыть руки. Перекусишь и – в горы! Быстрее выйдем – быстрее вернёмся. И сразу ляжешь спать.
– Значит, как в старые добрые времена?
Он топает в сторону ванны, откуда доносится писк стиральной машинки.
– Заодно стиралку разгрузи! – кричу вдогонку.
Возвращается босой. В свободных шортах и не по размеру большой футболке. Моя. Чёрная с красным логотипом RHCP, она болтается на нём, как на вешалке. Треплю его по волосам. Он выворачивается и выходит во двор с тазом на перевес.
Зависаю у окна. За окном – гора. Интересно, сохранились ли наши имена на камне на вершине. За окном – босыми ступнями по дощатому настилу, а потом и по траве шлёпает к соснам Сеня. В одной руке – таз с бельём, вторую он неуклюже выворачивает, чтобы почесать под лопаткой. Оборачивается. Ухмыляюсь и показываю ему фак. Закатывает глаза и что-то говорит. Не умею читать по губам, но о смысле сказанного легко могу догадаться. Едва успеваю отойти от окна, как меня заставляет к нему вернуться его пронзительный крик.
Сеня! Что случилось?
Крик сменяется протяжным стоном. Перемахиваю через подоконник и бегу по направлению к деревьям, между которыми натянута бельевая веревка.
Белый как простыня, корчась, он трясёт ногой, пытаясь освободиться от штакетины, торчащей из пятки. Вот оно что! Он наступил на гвоздь.
– Тихо, тихо, не скачи, – усаживаю его на траву, стараясь не потревожить ногу. Судя по соседнему гвоздю, торчащему из той же штакетины, внутри Сениной ступни сейчас несколько сантиметров железа. Перезимовавшего и успевшего покрыться слоем охристой ржавчины. Пиздец. Ну почему с этим пацаном вечно что-то случается?! Смотрю на него и понимаю, что нужно успокоиться, ему и так хреново. Его трясёт так, что буквально подбрасывает на месте. Может, это болевой шок?
– Потерпи, я сейчас вытащу. Только потерпи, ладно?
Он стучит зубами, говорить не может, может только кивать. Мертвецки бледный.
– На счёт «три», приготовься.
Он зажмуривается и закусывает губу до выступивших капелек крови.
– Раз, – обхватываю одной рукой его пятку, и не давая ему опомниться, другой выдергиваю гвоздь. Он вздрагивает, но гвоздь уже у меня, поэтому мы оба с облегчением выдыхаем.
– Надо обработать перекисью. Чтобы не пошло заражение.
– Ага, – он по-прежнему бледен, но уже может изобразить подобие улыбки. – Не так уж было и больно.
– Ты очень храбрый, – говорю с ним, как с малышом. – Обопрись на меня. Идти сможешь?
Снова кивает. Обхватывает меня за шею и упирается лбом мне в плечо. Всё уже позади, но я чувствую, что меня самого начинает бить дрожь.
Мы спускаемся к дому по дощатому настилу. Медленно, с черепашью скоростью. Не выдерживаю и подхватываю его на руки.
К счастью в доме находится перекись, йод и бинты...
– Ты ходячая катастрофа, Сень, – вздыхаю, бинтуя ему ногу, такую рану лучше показать врачу.
– А что я? Разве я виноват, что кто-то забросил нам в сад старый штакетник?
Он уже окончательно пришёл в себя и лишь вздрагивает, когда я касаюсь его ступни. Я стараюсь быть аккуратнее.
– Не виноват, но ты мог бы смотреть под ноги, балбес.