Я знаю эти строки наизусть. «Рыцари сорока островов». Шевелю беззвучно губами, вторя про себя его низкому бархатному голосу. Кир по-прежнему немного картавит, буква «эр» западает, рокочет. Я должен его спросить… не вслух, конечно, только про себя. А лучше загадать, как желание: если дотронется, значит, тоже... Боюсь продолжить. Любит? Боюсь произнести это слово даже в мыслях. Хотя что тут такого, мы же старые друзья! Но нет, мой нынешний вопрос не о дружеской любви. Осторожно протягиваю ему руку, и он тут же накрывает мою ладонь своей. Вцепляется. Держит крепко, горячие пальцы обжигают...
Не уходи. Не отпускай. Останься со мной.
Полулежу и улыбаюсь в потолок, как дурак, пока он читает, стискивая мои пальцы в своих. Впервые за последние два месяца меня не пугает темнота. Не смотрю, но совершенно уверен, что он тоже улыбается.
Сонно и тепло. Воздух между нами густой и сладкий, словно засахаренный, а в голове – сплошной вакуум. Его глаза цвета бутылочного стекла, зелёного, битого, смотрят ласково, больно, насмерть. И от этого так спокойно и хорошо. Я влюблен в него? Да. Глубоко и бесповоротно.
Глава 4
– Эм Калинин
4.1. КИРИЛЛ
Оттепель стремительно набирает обороты. В день приезда меня встречала ледяная жижа под ногами и ощущение, что зима будет длиться вечно, будто мы не в центре Сибири, а на самом крайнем севере. Но вот прошло несколько дней и всё вокруг тает, а ртутный столбик в уличном термометре растёт с бешеной скоростью.
Завтра дядя уезжает в командировку, а значит, с меня – обещание присматривать за кузеном.
– Он порой совершенно забывает о еде. Ты уж пригляди за ним, ладно?
– Без проблем. Физическую силу применять разрешаешь? Силу братского подзатыльника, если быть точным.
Дядя смеётся, принимая мои слова за шутку, он не знает, что я на полном серьёзе думаю про тумаки, без них мне с Сениным гундежом, пожалуй, не справиться.
Сеня... Он по-прежнему просыпается по ночам, и тогда я, разбуженный его криками, подхожу и ложусь рядом, прижимаю его к себе, глажу по спине. Он утыкается носом в моё плечо, хватается за меня, словно маленький ребёнок, и я баюкаю его, бормоча какую-то ахинею хриплым спросонья голосом.
– Ш-ш, это я.
Наутро мы никогда об этом не говорим. Да тут и обсуждать особенно нечего. Не говорить же о том зыбком, что тревожно бултыхается и ворочается где-то внутри меня каждый раз, когда он вырубается в моих руках, и я слышу его сонное дыхание. Это ерунда. Не о чем беспокоится.
Проходит несколько дней, мы почти не общаемся. Большую часть времени он читает, практически не отрывая глаз от страниц. Я туплю в телефоне; в наушниках надрывается о любви «Аффинаж». Странно слушать песни о любви, когда сам никого никогда не любил. «Аффинаж» в пустой голове. Песни о любви в пустом сердце.
Он почти не обращает на меня внимания, обнимает свои колени. Как ребёнок, такой смешной, лохматый.
Хмурит лоб и ерошит вихрастые волосы.
Или вдруг внезапно отрывается от книжки, дергается, оборачивается ко мне.
– Чего тебе?
– Да так… – неспешно тяну, отрывая лопатки от стены. – Слушай, есть хочу – умираю. Пошли пожрём.
Морщится, будто от зубной боли. Видимо, мой плебейских жаргон слишком груб для нежных ушей этого умника.
– Я уже ел.
– Кому ты пиздишь, Сень? Мы ведь оба знаем, что ты не ел. Литры кофе, который ты без конца поглощаешь, не в счёт. Удивляюсь, как тебя ещё ветром не сносит.
– Если ты решил поиграть в старшего братца, то опоздал. Лет этак на пять. Я не нуждаюсь в няньке.
– Поиграть? Играть я предпочитаю совсем в другие игры.
Он отчего-то фыркает и мгновенно заливается румянцем. Забавно видеть, как неровно краснеют его щёки, а под глазами появляются два пятнышка. Как у рисованных персонажей его дурацкого анимэ.
Невнятное желание «потискать» становится почти навязчивым, и я треплю его по макушке, а самого торкает настолько, что становится страшно. Не понимаю и боюсь того, что наполняет мою грудную клетку чем-то очень и очень странным.
Хорошо хоть в таких словесных перепалках победа всегда за мной, и тогда мы идём и готовим что-нибудь на скорую руку – макароны «по-флотски» или омлет с помидорами, или жарим мясо. Ну как «готовим»? Кое-кто в это время сидит на кухонной стойке, уткнувшись в свои извечные талмуды. Бывает, отвесив ему легонький тычок под ребра, я выдергиваю книгу у него из рук и, едва успев прочесть название, забрасываю на холодильник.
– Так, что тут у нас? Геродот. «История».
– Какого хрена ты вообще творишь? Верни книгу!
– Ты меня уже достал своей зубрежкой.
– Да пошёл ты!
Сердито выдыхает и идёт тереть сыр.