Тишина после ухода Лерхайма была густой, звонкой. Не та тишина Вильбургского тронного зала, а иная – наэлектризованная, трепещущая невысказанным. Волков стоял у окна в кабинете, спиной к комнате, будто разглядывая серые крыши Швацца. Покалывание под левой ключицей пульсировало в такт ускоренному стуку сердца. Он слышал ее дыхание за спиной – короткое, прерывистое, как тогда, в сырой башне замка Тельвисов, когда страх смешивался с чем-то иным, запретным и жгучим.
— Иероним… — ее голос был шепотом, обжигающим тишину.
Он обернулся. Она не сидела на своем кресле. Она стояла посреди комнаты, бледная, хрупкая, но не сломленная. В ее глазах – не благодарность спасителю, не трепет перед посланцем герцога. Там горел тот самый огонь, что согревал их в ледяном аду плена. Огонь признания. Голода.
Он сделал шаг. Она – навстречу. Расстояние исчезло в один миг. Не было церемоний, не было слов. Его руки, грубые от оружия и дороги, схватили ее за плечи – не для поддержки, а с силой, граничащей с болью. Ее пальцы впились в парчу его камзола у ключицы, точно в то место, где гнездилась его собственная боль.
Первый поцелуй был не нежностью, а схваткой. Губой о губу, зуб о зуб. В нем выплеснулось все: ярость разлуки, горечь унижений, которые она терпела здесь, под взглядом Брудервальда, страх, что ее снова отнимут – на сей раз под венец с мальчишкой. Он чувствовал соленый привкус на ее губах – слезы? Пот? Ее тело прижалось к нему всем весом, истонченным страданием, но живым, жадным. Запах ее – лаванда и что-то глубинное, женственное, знакомое до боли – ударил в голову, смешавшись с пылью дороги и металлом его доспехов.
Он оторвался, чтобы вдохнуть, и его губы опустились на шею, на место под ухом, где пульс бился, как птица в клетке. Она вскрикнула – не от страха, а от невыносимой остроты ощущения. Ее руки рвали шнуровку его дублета, ища тело под тканью и кожей. Его пальцы запутались в шпильках ее прически, высвобождая тяжелые каштановые пряди. Они пахли солнцем и пеплом – пеплом сожженного замка, пеплом их старой жизни.
Он поднял ее – легко, как перо, – и отнес к широкому дубовому столу, смахнув со стола пергаменты и серебряную чернильницу. Они упали на холодный лак стола вместе. Не ложе, а поле боя, завоеванное у чужих глаз, у герцогских приказов, у самого времени. Ее ноги обвили его бедра, ее пальцы впились в его волосы. Боль под ключицей вспыхнула ярко, но он заглушил ее яростью движения, ее стонами, ее шепотом его имени – не «генерал», не «барон», а «Иероним», как в минуты полного крушения всех преград. Это было падение в бездну, знакомую и манящую. Изгнание демонов плена новой, дикой близостью. Он не был нежен. Он был необходим. Как воздух после удушья. Как месть за все потерянные дни.
Когда буря утихла, они лежали на разбросанных пергаментах, дыша навзрыд. Холод стола проступал сквозь тонкую ткань ее платья. Он приподнялся на локте, глядя на нее. На ее растрепанные волосы, на синяк, проступающий на плече от его пальцев, на губы, распухшие от поцелуев. В ее глазах не было стыда. Было опустошение и странное умиротворение, как после сражения, когда знаешь, что выжил.
Они лежали так, на разгромленном столе, среди пергаментов, слушая, как за окном кричат чайки над рекой. Демоны плена были изгнаны. Демоны настоящего – Лерхайм, герцог, Сигизмунд, болезнь – поджидали за дверью. Но этот миг, этот островок жаркой плоти и хрупкой надежды, принадлежал только им. Цена за него будет высока. Волков это знал. Но пока он чувствовал биение ее сердца рядом со своим и слышал в ее дыхании эхо слова «надежда». Этого хватало. На сейчас.
— Дочь… — прошептала она вдруг, словно вспомнив что-то важное сквозь туман страсти. Ее рука легла ему на грудь, над сердцем. — Ирма…
Он нахмурился, еще не вполне вернувшись из бездны.
— Твой врач… Брандт… — голос ее стал чуть тверже, яснее. — Он уехал неделю назад. Перед самым… перед самым улучшением. Его система… покой, особо приготовленная пища и система ее приема, травы… она сработала. Он запретил нашим врачам кровопускание и клистиры. Рвота прекратилась. Она стала понемногу есть. Слаба еще, страшно слаба… но уже не угасала. Как свеча на сквозняке, что вот-вот погаснет, но… держится. — В глазах Оливии вспыхнула искра надежды, смешанной с остатком страха. Она жадно ловила его взгляд, ища подтверждения. — А теперь… ты здесь. И с тобой… эта женщина. Агнес. Твоя травница. Я видела ее… когда вы входили. В ее глазах… знание. Как у старого лекаря в горах, что спас мою мать от лихорадки. — Она сжала его руку. — Ты веришь, что она может… ускорить? Довести до конца то, что начал твой Ипполит? Чтобы Ирма… чтобы она снова бегала? Смеялась?
Волков почувствовал, как что-то тяжелое сдвинулось у него в груди. Радость за проблеск улучшения, но и груз новой надежды. Он видел Агнес в деле – ее знания граничили с чудом. Если кто и мог зажечь тлеющий огонек в ребенке ярче, так это она.