лось мне странным. Делая образ аристо крата вроде моего отца
доступным каждому, Ральф Лорен представлял собой угрозу
идентичности отца как американского аристократа. Эту инди-
видуальность отец, как и Ральф Лорен, изобрел сам из куска
59
ткани. Конечно, мой отец
Ральфа Лорена, потому что пошел дальше него. И в этом было
его отличие, его «след на песке».
Что до меня, бывшего гораздо ближе к эстетике
воспринимал рекламу Ральфа Лорена не как угрозу моей иден-
тичности, а как ее утверждение. Когда я учился на втором курсе
в Принстоне, в гребной клуб пришли люди, набиравшие фото-
моделей для Ральфа Лорена. Идея состояла в том, чтобы гребцы
студенческого вида позировали прямо в клубе в одежде от
Ральфа Лорена для гребли (джерси с горизонтальными поло-
сами, свитеры без воротника). Вы можете подумать, что нам, студентам-гребцам, вовсе незачем было стремиться попасть в
рекламу Ральфа Лорена. Но если вы так подумаете, то будете
жутко неправы. Почти все участники гребной команды записа-
лись на пробы. Одно дело — быть аристократом по рождению, и
совсем другое — когда тебя выбирают, потому что твой образ впи-
сывается в коммерческую культуру. Когда меня, в конце концов, не взяли, я пытался утешиться тем, что выбрали тех, кто выгля-
дел фальшивым аристократом, но это было слабым утешением.
Я приехал к родителям, чтобы поддержать их в трудный период.
Гораздо большую тревогу, чем спина отца, вызывало сердце
матери. Еще в детстве у нее обнаружили ревматизм, и она росла
с пониманием того, что у нее «сердце». Ее мать говорила ей, что надо избегать волнений, и иметь детей означало, конечно
же, слишком большую нагрузку на сердце. В последние годы
проблемный митральный клапан вызывал у матери одышку, которая теперь начиналась всякий раз, стоило ей подняться на
три-четыре ступеньки. Доктора сказали, что, если не сделать
операцию, мать станет инвалидом. Но она была уверена, что не
перенесет операцию.
60
В конце концов, обсудив все с нами, мать решилась на опера-
цию по замене клапана в одной из клиник Кливленда. Опери-
ровал ее доктор Косгроув, лучший специалист по таким опера-
циям в стране, как заверил нас отец. Он надеялся использовать
новую технологию, при которой делается лишь восьмисанти-
метровый надрез, но выяснилось, что хирург не может полу-
чить доступ к клапану при таком разрезе из-за шрамовой ткани.
В конце концов, ему пришлось вскрыть грудную клетку.
Мать пережила операцию и начинала выздоравливать, но в
ней что-то изменилось. Если раньше она была уверенной в себе, решительной и смелой, то сейчас у нее по ночам начались при-
ступы паники. Она думала, что причина в слишком позднем
ужине, и мы ужинали раньше, но приступы паники повторялись.
Однажды я попытался заговорить с матерью об этом, но выясни-
лось, что разговор об этом вызывает у нее еще большую панику.
Я допоздна читал в библиотеке, потом вслушался в тишину, нарушаемую лишь тиканьем часов из позолоченной бронзы.
Я встал и в носках прошел по темным комнатам. Мое понима-
ние культуры дома, это неоклассическое разделение на первый
и второй этажи, было как-то связано с этим конкретным домом, в котором я вырос. В нем было много мебели красного дерева
эпохи регентства, массивных часов и несколько обюссонских
ковров. Комнаты выглядели элегантно, но не роскошно, хотя
о них нельзя было сказать: «Мы слишком культурны, чтобы об
этом заботиться». Мой отец слишком близко сталкивался с
реальной убогостью, чтобы погрузиться в нее самому. Наш дом
был квакерской фермой восемнадцатого века, и его примитив-
ная архитектура не способствовала украшениям. Картины на
стенах были не слишком ценны, но и не плохи; они занимали
свое место с достоинством. Некоторые из них были портретами
семей девятнадцатого века, которых уже никто не помнил. Отец
61
купил большинство из них на аукционе много лет назад. Был
среди них и испанский семейный портрет в стиле Гойи. Кажу-
щиеся мертвыми глаза ребенка, отворачивающегося от груди
матери, похожей на мадонну эпохи ренессанса, вызывали у меня
немало кошмаров в детстве.
Это был стиль гегемонии: вкус как власть, притворяюща-
яся здравым смыслом. Идея, что вкус — это власть, впервые при-
шла мне в голову на семинаре Реймонда Уильямса в Оксфорд-
ском университете в 1983 году. Семинары Уильямса теперь
кажутся подлинным началом моего знакомства с
реальным миром культуры, в котором я позднее оказался, рабо-
тая в «Нью-Йоркере» Тины Браун. Семинар был частью серии
лекций, организованных Оксфордским английским союзом —
группой студентов-литературоведов, выступавших против тра-
диционной оксфордской литературной критики. Арнольдов-
ский принцип отбора «лучшего, что существует в мире», при-
менялся в двадцатом веке такими критиками, как Ф.Р. Ливис и
Т.С. Элиот. Маяками для союза, напротив, были Деррида, Аль-
тюссер и Грамши — итальянский автор концепции гегемонии.
Несколько месяцев я замечал большевистского вида лис-
товки союза, анонсирующие дискуссии о ключевой роли расы, пола, класса, идентичности и «инаковости» в формировании
