Уорхол полностью

Нельзя игнорировать некоторую долю юмора в уорхоловских эскападах, даже когда они увлекают его в ловушку более абсурдных обстоятельств, где секс и наркотики уже не освобождают от обязательств, а удерживают в зависимости, распахивая двери навстречу безумству, смерти, воровской братии. Юмор дестабилизирующий. Юмор как оружие.

«На земле найдется немного вещей, которые не укладывались бы в нашу философию», – говорил Пикабиа. Вот так.

Жизнь на «Фабрике» была сновидением, игрой. Она была легкой, идеальной, забавной, похожей на фарс.

Маланга был премьер-министром, Билли Нейм – главным камергером, затем шли статисты. В центре – король. Энди, молчаливый, целиком поглощенный своими мыслями, бесстрастный, но не безвластный. Эта «Фабрика», по сути, была отдельным городом, главой которого был ребенок.

«Большинство людей считают, что на “Фабрике” весь мир крутился вокруг меня, что я был чем-то вроде аттракциона, на который толпами приходили смотреть, но на самом деле все было совершенно наоборот. Именно я как раз и бегал вокруг всех. Я платил за аренду, а все эти толпы приходили к нам потому, что дверь никогда не запиралась», – говорил он в своей излюбленной манере изъясняться парадоксами.

Но это не совсем точно. Мы должны повнимательнее прислушаться к Генри Гельдцалеру, который вспоминал: «Энди заботился о существовании вокруг себя целого “двора”, где каждый боролся за место под “солнцем”, стараясь заполучить его внимание. Когда это кому-нибудь удавалось, то было похоже на оказание королевской милости. По-видимому, Энди и был королем, и проблема всегда заключалась в том, чтобы угадать, кого в этот день он соблаговолит приветить».

«Всегда существовал четкий регламент, когда приходилось решать вопрос, кому ехать в машине вместе с Энди, – рассказывал Денни Филдс, редактор журнала Country Rythms. – Сначала – непосредственное окружение, состоявшее из его министров, Чак Уэйн – во времена Эди, затем его друг – кто им был на тот момент, и наиболее отмеченные суперзвезды. Все оспаривали друг у друга привязанность или его знаки внимания. Естественно, случались совершенно ужасные побоища, то была борьба не на жизнь, а на смерть, а Энди обожал все это. Он облизывался от удовольствия, смотрел, как они поносили друг друга, и делал вид, что ничего не понимает, а они грызлись, как собаки, чтобы оказаться к нему на шаг ближе, чем остальные».

Все правды перепутаны. Тем более что Уорхол утверждал: «Чем больше склоняешься к одному решению, тем больше ошибаешься». Приводя цитату Чжуан-цзы[517]: «Высший разум – это то, что существует без чьего-либо желания и руководства», он безусловно манерничал и объяснял свою пассивность, истинную или предполагаемую, в использовании которой достиг мастерства, как и в искусстве.

В любом случае, на «Фабрике» «пассивный» Уорхол работал много и одержимо. Он всегда приходил первым, а уходил последним. «Он никогда не соглашался даже на минутный перерыв», – говорил Тейлор Мид. Когда он начинал расставлять все по местам, всем было ясно, что пришло время закрываться. «Тогда, – вспоминал Лу Рид, – появлялась надежда, что он пригласит нас на вечеринку».

В то время вечера и ночи модно было проводить в Max’s Kansass City – баре-ресторане, занимавшем два этажа в здании на Парк-авеню, немного к северу от площади Союза. Микки Раскин, хозяин ресторана «Две макаки», как и другие владельцы похожих заведений, обожали свою клиентуру, состоявшую из художников и писателей. Для них он приберегал лучшие столики, вынуждая любопытную и светскую публику, привлеченную слухами и сплетнями, торчать перед дверями бара на тротуаре.

Уорхол устроил там что-то вроде своей штаб-квартиры. Говорили, что каждый месяц общий счет Уорхола и его свиты превышал 3000 долларов. Эту сумму художник оплачивал более или менее регулярно, иногда рассчитываясь картиной или рисунком.

В Max’s происходили любопытные вещи не только на сцене, но и в зале, где в свете красных флуоресцентных ламп и неоновых трубок Дэна Флавина гости поражали оригинальностью своих костюмов. Именно здесь, в баре, собирались поэты, художники и их поклонницы – очень молодые и красивые девушки. В особом помещении, в глубине ресторана, под шум разговоров и грохот рок-музыки, обрушивавшейся из динамиков на стенах, некоторые из допущенных в эту тайную комнату употребляли наркотики. Именно здесь, впервые в Нью-Йорке, можно было увидеть людей, публично афишировавших свою причастность к гомосексуализму. Они обнимались, целовались, соблазняли, ссорились – одним словом, вели себя так, как обычные влюбленные пары. В то время гомосексуализм считался греховным пороком. Получив импульс от уорхоловского окружения, гомосексуальный эксгибиционизм стал частью публичного зрелища.