Люди, боги, домовые и ёкаи – всё смешалось в этой маленькой деревне, расположенной на краю заповедника. Знала ли Настя, что случайно разбив бамбуковый сосуд, станет связанной заклятием с древним злым божеством Уосэ Камуи и навлечёт беду на свою не совсем обычную семью? Пусть она и могла видеть потусторонних существ, но кроме этого никакими другими силами, в отличии от своей бабушки и младшей сестрёнки, не обладала. Как же Насте разорвать заклятие, наложенное взбалмошной богиней на древнем капище, и вернуть древнему богу память, который оказался не таким уж и злым?..
Настя шла, стараясь пройти узкой тропинкой ближе к заборам и кустам, чтобы дольше оставаться в пока ещё прохладной тени. Невысокая миловидная девушка легко перепрыгивала кочки и ямки, оставленные в земле коровьими копытами. Длинные каштановые волосы были убраны в хвост и спускались до самого низа поясницы. Простого кроя сиреневый сарафанчик совершенно не подходил к зелёным глазам, и может даже был не особо модным, но выгодно подчёркивал фигуру и выглядел освежающе.
Легко шагая, обходя раскидистые кусты, она направлялась к одноэтажному кирпичному старому зданию, которое покосилось на один бок и остро нуждалось в ремонте. В нём располагалось почтовое отделение этой маленькой деревеньки. Пожалуй, после небольшого магазинчика, это была вторая и последняя достопримечательность этого местечка.
Если, конечно, не считать заповедника, который раскинулся на склонах трёх гор, обступивших поселение со всех сторон. Лес как бы стекал со склонов вниз и стремился поглотить маленькие домики, но неожиданно замер возле преградившей путь узкой озорной речушки. Он, словно бы склонился над ней и, залюбовавшись на своё отражение, остановился.
Настя вошла внутрь этого ветхого здания со скрипучими полами и большими окнами с облупившейся краской. Внутри царил полумрак, пахло сургучом, газетами и бумажной пылью. За коричневой потертой конторкой сидела полная женщина лет пятидесяти пяти и обмахивалась сложенной газетой, как веером. Рядом натужно вращал лопастями маленький вентилятор, но сил его хватало только на то, чтобы не сильно шевелить потоком воздуха короткие крашенные тёмные кудри на её голове. Женщина, склонившись, что-то читала лежащее перед собой, глядя через сползшие на самый кончик носа очки в тёмной узкой оправе.
– Здравствуйте.– Настя протянула маленький бумажный листок,– Нам извещение вот пришло. На нём указана только фамилия,– быстро добавила она,-могу ли я получить отправление?
Дама отвлеклась от своего занятия и посмотрела на девушку долгим взглядом поверх очков, как будто просвечивала её с головы до пят.
– Сейчас посмотрю.– наконец сказала она, взяла листок, медленно встала, сняла очки и вышла в дверь, которая располагалась у неё за спиной и вела куда-то вглубь этого старого грустного здания. Минуты через две она вернулась с небольшой посылкой, обёрнутой в коричневую бумагу. Положив её перед собой на стол и снова нацепив на нос очки, начала деловито изучать написанное на ней.
«Чтобы было вечером, о чём со своими кумушками поговорить.» – подумала Настя.
Население деревни было не многочисленное и посылки приходили не каждый день, поэтому надпись наверняка уже изучена ею до дыр.
– Хм… – нарочито громко хмыкнула дама и поправила очки.
– Наверное, это от папы… – робко произнесла Настя.
– Хм! Да нет, она из Японии. – сказала женщина и впилась в девушку поверх очков взглядом голодного коршуна, ожидая объяснений.
– А он как раз должен был уехать в Японию. В командировку , – неожиданно даже для себя соврала девушка.
Просто от этого колючего взгляда и фальшивой улыбки её пробирал такой сильный озноб, что хотелось поскорее выскочить обратно под горячее солнце, только бы подальше отсюда.
– А-а-а-а… – разочарованно протянула дама, – Тогда на, держи.
Настя взяла посылку и еле сдержалась, чтобы бегом не выскочить вон. Стараясь сдерживать шаг, она спокойно вышла и, отойдя от здания подальше, смогла, наконец, перевести дух, успокоиться и рассмотреть адрес отправителя.
Так-так, и правда, из Японии. И, конечно же, не от отца. С чего бы? После смерти мамы он сразу уехал, оставив двух дочерей на попечение бабушки, маминой мамы. И Настя не винила его за это. Возможно, ему тяжело было жить в месте, где всё напоминало о трагически погибшей жене.
Но Настя не могла простить того, что покинув деревню, он покинул и их с сестрой. Даже нет. Не так. Она не могла простить, что потерявшая в столь юном возрасте мать Василиса не помнила не только её, но и его, потому как за всё это время он ни разу не приехал к ним, лишь изредка «откупаясь» небольшими денежными переводами и скудными посылочками. Видимо, когда совесть просыпалась и напоминала об отцовском долге.
Ивантеевка – маленькая деревня. И как в любой другой маленькой деревушке, в ней тяжело жить «безотцовщиной». Люди сплетничают и шепчутся за спиной, бросают косые ядовитые взгляды. Но то, о чём взрослые разговаривают на кухне шепотком, их дети потом кричат прямо в лицо:
«Брошенки! Безотцовщина! Ведьмины высерыши!»
Насте было всё равно. Она-то понимала, что это говорится не от великого ума. Но вот Василиса… Она пока ещё маленькая, осенью только семь лет исполнится, не понимала этого и воспринимала эти гадкие и обидные слова близко к сердцу, почти до слёз. А деревенским мальчишкам только того и надо, заметят что зацепило и начинают галдеть одно и то же: «Брошенка – брошенка!».
