Не могу сказать, что проблем стало больше или меньше с этим назначением. Нет, они просто стали другими, более глобальными что ли. Раньше я думала и измеряла свои поступки в масштабах отдела из двадцати человек, теперь он увеличился до уровня региона. А суть осталась та же. Изменился масштаб, за ним, как на веревочке, потянулись новые лица, контакты, знакомства, иной уровень принятия решений. Стал затягивать круговорот встреч, переговоров, обсуждений, конфронтаций, договоренностей и обязательств.
И еще, наверное, и это главное: ответственность перед первым лицом компании. Прямая и безоговорочная. За каждое решение, поступок, за каждый шаг, как твой, так и всех сотрудников.
Тяжело отвечать за других людей. Это тяжелее всего. Проще, когда несешь ответственность только за самого себя: сделал – молодец. Не сделал – изыщи возможность выполнить должное, исправить ошибки, ну, или живи так как можешь, с осознанием незавершенных дел или со здоровой порцией пофигизма на все это. Пофигизм лично мне всегда давался тяжело.
Отдавал в ребра критикой, а в голову капелью. Капелью из мыслей и упреков самой себе: не сделала, не закончила, не проверила, не успела…
Не все такие, как я. Подойдешь к Лидочке, милой барышне лет сорока: «Лида, ты завела документы, отправила на подпись?».
– Нет, а надо было?
Вот смотришь на нее, такую милую, такую взрослую уже сорокалетнюю девочку и думаешь: «Милая моя, тебе не двадцать лет, не таращи на меня глазенки и не распахивай их так наивно. Ты выглядишь глупо». Но не скажешь ей это в лицо, а лишь отдашь команду сделать немедленно. И не станешь говорить, что это ее прямая обязанность, о которой она должна помнить сама. Без напоминаний и вопросов.
И ведь смотрит так искренне, так жалобно. Первое время я велась и подсказывала, становилась рядом и показывала, что и как надо сделать. Пока не дошло, что милая Лида заняла удобную позицию маленькой, глупенькой девочки, которой надо подсказать, помочь, показать. И раз за разом кто-то выполнял ее работу. В то время как она сидела рядом, мило щебетала и бесконечно благодарила. Удобно: прикинься дурочкой, скажи, что не поняла, не умеешь, не получается, и найдется тот, кто за тебя все сделает. Так и было, пока я в приказном порядке не запретила помогать ей. Вот тут и выяснилось, что и документы мы завести можем, и платежку посмотреть. Да и вообще, она не «блондинка», а просто так ей было удобнее.
А ведь за ее работу я также несла ответственность, она же одна из «моих солдат», «моих детей», моих подчиненных.
Как сейчас помню лицо таксиста, подвозившего меня из одного офиса компании в другой. Я ему рассказывала что-то про работу, про подготовку к празднику и произнесла:
– Сейчас проверю, что там мои двадцать детей делают.
– В садике работаете? – участливо спросил он, подруливая ко входу в офис.
– В садике не то слово, – засмеялась я. – Вон один из моих детсадовских стоит, покуривает, – и кивнула головой на Ваню, вышедшего на перекур.
Таксист ошалело посмотрел на здоровенного Ивана, на меня, на офис и захохотал.
Это был лучший период моей работы, как мне кажется сейчас. С одной стороны, я добилась признания и повышения, занимала одну из серьезных руководящих должностей. Мне было интересно и просто работать. Просто – по той причине, что я знала эту работу с самого низа. И никто из моих сотрудников не мог сказать, что я заняла его не по праву. Я всегда была одной из лучших, стремилась не только отлично справиться со своей работой, но и активно помогала другим. Найдя способ решить проблему, способ ускорить или упростить рабочий процесс, я внедряла его у всех остальных коллег. Да не жалко же. Пусть все знают и умеют.
А сейчас мне кажется, что я осталась одна. Одна на остром и холодном уступе. Даже те из коллег, кто был рядом, кто помогал советом, поддерживал, кто говорил: «Давай, дерзай, кто, если не ты» они все остались там, внизу, за границей перевала. А передо мной лишь холодные острые уступы, покрытые снегом. Острые настолько, что взгляд режется о них и рассыпается. Холодные и непроницаемые. Безжизненные и молчаливые. Враждебные.
Не сами уступы, а неподвижные фигуры, стоящие на них. Теперь это мой уровень: высокий, холодный, расчетливый, враждебный и покрытый тонким слоем корректности и вежливости. Очень тонким слоем, под которым часто скрывается желание воспользоваться твоей неопытностью или слабостью и свалить тебя. Не потому что ты хуже, а для того, чтобы продемонстрировать, что они – лучше, умнее, значительнее.
Они наблюдают за мной с непроницаемыми лицами, неподвижные и высокомерные. Мне, привыкшей к живому общению, к постоянному обмену мнениями, идеями, сложно их понять. Сложно оценить правильно ли я поступаю, то ли я говорю. Иногда я чувствую себя как первоклассница, попавшая на экзамен выпускного класса. Мне непонятны их разговоры, хотя в компании я проработала десять лет. Да я даже ряд выражений не понимаю! Такое ощущение, что они специально говорят на своем, птичьем языке.
