Аделя закрыла за собой дверь, постучала ногами об пол, отряхивая с ботинок снег, и присела на табуретку, бывшую некогда собственностью Нисиного отца, сапожника. Нися продолжала есть, медленными, размеренными движениями сгребала со сковородки картошку и с трудом ее жевала. В комнате стояли четыре кровати, три из них не использовались, сначала, летом, освободилась одна, потом, в начале осени, — другая, а позже — третья. Четвертая принадлежала Нисе, которая, не прерывая ужина, слушала торопливую речь Адели, сидевшей на отцовском табурете.
Закончив есть картошку, Нися встала. Она была тоненькой и все еще красивой, несмотря на то что одна за другой освободились три кровати и, того и гляди, должна была освободиться четвертая, сполоснула сковородку холодной водой и повесила на крючок над навсегда погасшей, никогда не растапливаемой кухонной печью (картошку она разогревала на плитке).
— Говоришь, нужно укоротить? — спросила она, и Аделя поспешно подтвердила:
— Укоротить и ушить в бедрах, потому что я похудела.
Они подошли к большому зеркалу, которое сияло в глубине комнаты, словно желтое озеро с подернутой рябью водой.
— Вот тут, видишь… — шепнула Аделя, — тут морщит…
Нися профессиональным, разве что немного грубоватым и слишком резким для портнихи движением собрала ткань в складку. Их взгляды встретились на дне мутной, желтой поверхности. Нисин был несколько ироническим.
— Ты знаешь, Аделя, что в этом доме никого, кроме меня, не осталось? — сказала она, глядя прямо в ее большие и лихорадочно блестевшие глаза.
— Делай свое дело, Нися, и ничего мне не говори, я не слышу, что ты говоришь. — И Аделя закрыла уши руками.
Но Нися продолжала:
— Ты слышишь? Никого, кроме меня…
— Делай свое дело, — оборвала ее Аделя.
Нися опустилась на колени рядом с той, что притворялась глухой, взяла подушечку с булавками, хранившуюся здесь с давних, швейных времен, и, достав одну заржавевшую булавку, посмотрела наверх, на лицо, выглядывавшее из желтой бездны. Это лицо сияло. Лицо Адели было наполнено светом.
— Как ты можешь, Аделя… Как тебе не стыдно… Аделя…
— Дурочка! Какая же ты дурочка! — засмеялась та и приблизила свое лицо к поверхности зеркала, словно хотела лучше себя разглядеть.
— Это моя первая любовь. Первая и единственная. — Она улыбнулась своему лицу.
Увидев растянутые в улыбке, полные и влажные губы Адели, Нися внезапно почувствовала боль и закрыла глаза.
— Я все знаю, дурочка… — продолжала Аделя. — У меня тоже освободились кровати… Все, все знаю. И ничего не хочу знать. — Она наклонилась над той, что стояла перед ней на коленях, и со спокойствием человека, убежденного в своей правоте, мягко добавила: — Делай свое дело, Нися, и не переживай.
— Скажи мне, — шепнула та, что смиренно стояла на коленях, — скажи, разве это возможно… ты… счастлива?
Увидев блеск в глазах и сияние лица, подтверждавшие это предположение, непостижимое и жестокое, Нися-портниха, пораженная до глубины души, громко и отчаянно зарыдала.
Успокоившись, она укоротила платье Адели быстрыми, ловкими движениями огрубевших от лопаты рук и перевела взгляд на зеркало, чтобы посмотреть на результаты своей работы.
На желтое озеро опустилась ночь, вода стала черной, темная бездна поглотила Аделю и ее счастье.
Я еще стоял на пороге, придерживая ручку двери, когда встретил его взгляд. Сначала я никого не заметил, кроме него, — он поглотил все мое внимание. Смотрел настороженно, враждебно. Враждебность этого взгляда я принял за дурной знак. «Плохо, — подумал я, не сводя с него глаз, — старик меня не возьмет». Думал так, а сам громко сказал: «Бог в помощь!» Ведь я знал, что старик в избе, что он сидит за столом, дым трубки разъедал мне глаза — я знал это, хоть и не видел его. «Во веки веков», — прозвучало басом. Лишь тогда я оторвал взгляд от сидящей у печки большой туши и посмотрел на хозяина. Он был маленький, костлявый, с кустистыми бровями. Матильда описала его точно, не забыла даже о бородавке на щеке, отвратительной, волосатой, и об усах, кончики которых были седыми и курчавились. Это он, дядя Матильды. Так что я громко сказал, что от племянницы из Добровки, пришел с просьбой приютить меня на неделю-другую. После этих слов воцарилась тишина, старик как воды в рот набрал, слышно было только сопение этой черной бестии, на которую я и взглянуть боялся. И ветка стучала в окно, а за окном была темная холодная ночь. Я снял со спины вещевой мешок и, чувствуя в ногах огромную усталость, сел, не спросясь, на лавку у дверей. Пес громко облизнулся — это прозвучало, как позволение, я облегченно вздохнул.
— Ох и плутовка эта Тильда! Не знал, что она евреев прячет, — рассмеялся старик.
Определение, которое он использовал, говоря о племяннице, было так же неуместно, как и смех, сопровождавший эти слова. Каждый, кто хоть раз видел Матильду, учительницу пенсионного возраста, высокую, серьезную, возмутился бы вместе со мной. Плутовка? Он что, издевается?
— Долго вы у нее?
— Полгода.
