…я ползла с трудом и стонами уже все зная не обошла вниманием две мухи на большом пальце правой ноги они дополнили картину лишили надежды. Трава подо мной становилась влажной, я выкрикивала его имя, волоча за собой парализованную ногу, теперь он был недостижим и далек, последний метр я проползла с криком. У него не было лица…
Оторвать руки, стиснувшие зеленый заборчик, выпрямить пальцы, сделать глубокий вдох. С озера так веет прохладой! У него не было лица.
Они встают, времени осталось мало, приглядись, возьми ее с собой, запомни. Она застегивает жакет, осматривает зал, вид обиженный. Почему до этого она смеялась? Она не должна была смеяться! Теперь только уйти с их дороги, отступить на несколько шагов — и всё. Они выходят. У нее очаровательная походка.
— Может, она еще раз позвонит? Не могу взять в толк. — Она щурит глаза, обращенные к озеру, неужели полагает, что я вынырну из воды? Плотный мужчина берет ее под руку. Окликнуть!!! Тогда я смогу сколько угодно смотреть на лицо Хенрика, в горле пересохло, стук, стук шпилек по тротуару, сабелька зонтика на боку. У него не было лица. Теперь их уже не догнать, даже если бы я ползла, как тогда, даже если бы ползла, его лица мне не увидеть. Подняв руку, мужчина останавливает такси. Уехали.
Мой отель расположен на берегу реки, это узкое двухэтажное здание. Портье дает ключ, любезно спрашивает, разбудить ли утром.
— Nein, danke[109], — отвечаю я.
Придя в номер, включаю ночник, сажусь на кровать. Чуть теплой водой из-под крана запиваю снотворное, купленное в аптеке. В ожидании сна пытаюсь вспомнить лицо Хенрика. Но у Хенрика снова нет лица.
Она прилетела в Ц., как это было заведено у них прежде, вот только на сей раз прилетела одна, в полном, непоправимом одиночестве. Толкала тележку с чемоданом к стоянке такси, которые без проволочек подъезжали одно за другим — в этой стране все шло без проволочек. Назвала адрес гостиницы, где перед отъездом забронировала номер, сперва проверив, чтобы она не была слишком близко к той, в которой они останавливались раньше.
Гостиница была маленькая, узкая, стояла на оживленной улице, комната — тесная, темноватая, эта несхожесть должна была принести что-то вроде облегчения, но не принесла.
Она не вымыла руки, не распаковала чемодан. Легла на кровать, и ей тут же вспомнились приезды в ту гостиницу, которая тоже была маленькой, но другой. Они полюбили ее сразу, не только за то, что она была окружена тишиной, деревьями, садом, но также — а может, в первую очередь — из-за музыки. Потому что когда они остановились в ней впервые — в тот день с гор дул сильный ветер, солнце было белым и тусклым, — из окна комнаты вдруг донеслись, близко, отчетливо, начальные такты последней сонаты Бетховена. Она приоткрыла занавеску и увидела пожилого человека с растрепанной гривой седых волос — он стоял, опершись о рояль, и слушал.
В соседнем здании располагалась консерватория — их молодость. Она даже усмотрела сходство между этим пожилым седым человеком и своим преподавателем, у которого, правда, шевелюра была не белой, а огненно-рыжей. Исполнителя последней сонаты Бетховена видно не было. В середине первой части седая голова качнулась отрицательно и исчезла из поля зрения, рояль умолк и больше не звучал. Было начало июня, время экзаменов.
Утром следующего дня их разбудил Шопен, этюд на черных клавишах, который Б. по-прежнему играл с потрясающей легкостью, несмотря на сломанный в лагере палец, а когда во второй половине дня они вернулись после беготни по городу — покупали фляги и альпенштоки, — их приветствовала соната Прокофьева для скрипки и фортепиано.
Им очень понравилось это близкое соседство с музыкой, уют гостиницы и зонтики на открытой террасе, где они пили кофе. И потом, бывая проездом, они всегда останавливались здесь на ночь или две, но музыку слышали только в тот единственный раз. В последующие годы они приезжали позже, в конце лета, во время каникул. Консерватория безмолвствовала. Вечерами в мансарде горел свет — наверное, там жил сторож. А когда однажды они приехали зимой, сквозь плотно закрытые окна не пробивалось ни звука. Тощий виолончелист с печальным выражением лица водил смычком по беззвучным струнам, описывая рукой широкую дугу. За окнами моросило. На другой стороне улицы, за большим стеклом сидели мужчины в пальто, перед ними стояли кружки пива и корзинки с хлебом. Снег падал мелкий, вперемешку с дождем, мостовая блестела бурой влагой.
Она позвонила Эльвире. Эльвира ни словом не обмолвилась о ее непоправимом одиночестве. Была сердечна и деловита — договорились на восемь в кафе.
Так что времени у нее было полно, она лежала с закрытыми глазами, курила сигарету за сигаретой.
В последний раз они приехали по отдельности, из разных мест, когда он вошел в комнату, она еще спала, но сразу проснулась.
