«Наверняка не будут, я пройду спокойно, как ни в чем не бывало», — решила Алина, но не смогла сделать ни шагу вперед. Стояла в отчаянии, пытаясь совладать с собой. Вновь подъехал грузовик, и новая группа людей исчезла за воротами, гестаповцы ходили туда-сюда по тротуару… Она долго так стояла и наконец сдалась. Возвращалась разбитая. Страх исчез, теперь она ничего не боялась, ни о чем не могла думать, только о своем поражении и о том, как встретится с Антонием и что ему скажет. Ее отчаяние — как еще совсем недавно страх — внезапно стало расти, и в какой-то момент Алина уже сомневалась, а не было бы лучше, если б ее арестовали…
Когда она вошла в комнату, Антоний вскочил с дивана:
— Были?!
Нетерпеливость этого вопроса, жаждущий ответа взгляд лишили ее остатка сил.
— Я не была… — произнесла она, но он не расслышал, решил, что «не были», и его лицо прояснилось.
— Я там не была.
— Ты не была? Не смогла добраться? Снова неспокойно?
— Я дошла до П. И дальше уже не смогла. Возле гестапо проверяли документы, я хотела пройти мимо, но не смогла.
Антоний закусил губу.
— Ты все правильно сделала, — сказал он — Если бы не вышло…
— Я пойду завтра.
Это была жалкая попытка спастись.
— Посмотрим, что будет завтра… Может, пойдем вместе. Может, я пойду один. Не волнуйся, не думай об этом…
Вечер прошел в молчании. Антоний читал книгу, Алина варила картошку.
— Ну как, удалось?!
Каролиха, домработница, сидела у печки, всегда готовая поболтать.
— Адвокатша сказала, вы пошли в город… Утром было тихо, а потом начались облавы. На рынке хватают, на мосту хватают. Хорошо, что вам удалось… А пан Антоний останется ночевать? А где он будет спать? В вашей комнате только одна кровать…
— С вами он будет спать, — в бешенстве бросила Алина.
За ужином Антоний без умолку рассуждал об архитектуре романских соборов во Франции, Алина с трудом глотала сладкую картошку и думала, что теперь уже никогда не будет, как прежде. Именно сейчас, когда должно быть лучше всего, ближе всего.
Она легла первая. Антоний долго мылся в ванной.
«Война войной, а стыд стыдом», — нарочито громко изрекла на кухне Каролиха.
— Слышала? — Антоний чуть не лопался от смеха. — Золотые мысли, здравые мысли. Тебе стыдно?
«Нужно было пройти, нужно было пройти», — думала Алина.
Она лежала без сна, с циферблата на башне ратуши слетал час за часом. Уснуть ей удалось лишь на рассвете.
Во сне она шла по улице, молодой немец преградил ей путь и втолкнул в ворота, это были ворота романского собора, а у немца было лицо того паренька, уверенного, что к ней не станут цепляться. «Меня схватили», — подумала она с радостью и на краткий миг почувствовала облегчение.
Был сорок первый год, начало июня. В бассейне рядом с парком солнце дрожало в хлорированной воде. Мы спрашивали: какой тональности зеленый цвет? Было зелено и солнечно. Утром в восемь мы ходили туда решать задачи по контрапункту и гармонии — уже начались экзамены, — а в портфелях, кроме нот и книг, носили купальники и плавки.
Ходили Франка, Рысек и Аля, которые погибли через несколько месяцев. Франка, с широким плоским лицом, с великолепными ногами, обожавшая Баха и джаз, Рысек — композитор, худощавый, изящный. Но речь не о них. Речь о Зигмунте, маленьком, неприметном пареньке из глубокой провинции, несколько высокомерном, которого не очень любили. Иногда он приходил ко мне, и пани X., у которой я снимала комнату, утверждала, будто он ко мне неравнодушен. Не думаю, что это было так. Думаю, что Зигмунт просто отчаянно нуждался в дружбе, которая из-за сухости манер всякий раз обходила его стороной. Он был на курс старше меня, мы знали, что он много работает и играет целые дни напролет. К экзамену он готовил большую и трудную программу. Я не раз обещала, что зайду и послушаю — он жаждал похвал и восторгов, — но, занятая экзаменами, а более всего любовью, откладывала визит со дня на день.
Я пришла в середине июня, где-то вскоре после пятнадцатого числа. О войне говорили громко и с тревогой.
Обставленная со вкусом комната — книги, картины, цветы; Зигмунт был педантом с развитым чувством прекрасного. Я присела на тахту и слушала Третий концерт Бетховена. Играл он очень хорошо — уверенно, мощно, техника длинных, гибких пальцев была безупречна. Но, как говорят, без души. Когда он закончил, я сказала: все отлично, все «на месте». Мне показалось, он доволен.
Несколько дней спустя уже шла война. В первые дни я узнала страх перед бомбами, детский и смешной по сравнению со страхом последующих дней — страхом перед людьми.
Крытые брезентом грузовики мчались по улицам города, увозя евреев в неизвестном направлении. Смерть стала будничным делом, о ней говорили вслух, в очереди за хлебом, а страх — естественным состоянием. В квартирах звучали первые, базовые слова нового языка: aufmachen, raus, los[13]. У людей изменился внешний вид — новый взгляд, новая походка, новая складка у губ.
