Управление полностью

– Еще какое, – заявил Артур. – Взять хотя бы русскую кампанию – она практически не была подготовлена, началась довольно поздно по времени года, так что люди попали в зиму, и не в ту зиму, которую мы знаем, а в жестокую русскую зиму, когда становится так холодно, что дизель замерзает в баке. Но они были настолько опьянены стремительными успехами в Польше и Франции, что думали, теперь так будет продолжаться всегда. И потом эта неизменная стратегия двигаться туда-сюда! Сначала двинулись на Ленинград, затем на юг, потом внезапно на Москву, и вместо того, чтобы удерживать позицию, когда наступили морозы, пришлось продолжать атаку, это же ведь должен быть блицкриг – блицкриг в России! Какая злая шутка. Россия огромная, необъятная страна, которую отсюда даже представить себе невозможно – и, видимо, из штаба фюрера тоже. Даже сама мысль, что важно завоевать Москву, глупая. Бессмысленно. Просто красивый жест. Во времена Наполеона, возможно, это и было важной военной целью, но сегодня? Сталин мог бы просто отступить на Урал и продолжать действовать оттуда, далеко за пределами досягаемости немецких бомбардировщиков. – Он улыбнулся. – Но я буду безгранично доволен, если бессмысленную жестокость в конце концов победит научный интеллект.

Они снова погрузились в молчание, и на этот раз Хелене стало невыносимо неловко. Она села и сказала:

– Мне надо идти.

– Уже? Очень жаль, ты же только что пришла!

– Я… мне нужно еще кое-что сделать. Я обещала. – Она быстро поцеловала его в щеку. – Пойдем, выпустишь меня.

– Жаль, – сказал он снова, но, казалось, это не повлияло на его приподнятое настроение.

Только на обратном пути навстречу сильному сырому ветру ее боль превратилась в одно предложение, и это предложение звучало: «Он не сказал, что хочет жениться на мне, когда закончится война и жизнь снова станет нормальной!» Снова и снова эта фраза проносилась у нее в голове, словно ее мысли попали в бесконечный цикл, как это бывает в плохих программах, и вновь и вновь она вспоминала их разговор: нет, он не намекал ни на что подобное. С нетерпением ждал нормальной жизни после войны, но в его представлениях для нее не было места.

Хелена изо всех сил крутила педали, почти радуясь ветру, который оказывал ей сопротивление, позволял отвести душу и смывал ее слезы. Нет, она не хотела, чтобы война закончилась, и она не хотела нормальной жизни. Нормальная жизнь означала только, что она снова окажется одинокой.

В тот день он едва мог заставить себя покинуть свой кабинет. Перекладывал и перекладывал американские документы, менял их порядок, перелистывал некоторые данные по двадцатому разу, то и дело поглядывая в окно и говоря себе: надо подождать, пока не улучшится ужасная погода.

Но, конечно, она не улучшалась, и в какой-то момент глубокая усталость заставила его закончить работу. Сторож, выдавая телефон, справился о его самочувствии, на что Леттке заверил, что все в порядке, просто слишком много работы, война же, каждый должен сделать все, чтобы приблизить окончательную победу. «Да-да», – ответил сторож, но это прозвучало так, словно замечание Леттке рассмешило его. Вероятно, он тоже уже не верил, что Германия выиграет войну.

Леттке вернулся домой промокший до нитки, рассеянно поспорил с матерью, изъявившей желание, чтобы в следующую субботу он сводил ее на концерт, а он не хотел, потому что ничего не понимал в музыке, а уж тем более в старых классических произведениях, которые будут играть. В какой-то момент он просто вышел из кухни, быстро принял душ и лег спать, в эту ночь он наконец-то заснул как убитый.

Но его мысли прервались только на время, а не исчезли полностью. На следующее утро все повторилось, снова и снова, один и тот же вопрос: что ему теперь делать? Если сообщить обо всем Адамеку и передать ему документы, это, несомненно, привлечет много внимания, а внимание – именно то, чего он всегда старался избегать. Для того и вступил в секретную службу: чтобы работать в условиях полной секретности. Однако донесение означало бы, что к нему и его деятельности станут присматриваться; ему придется рассказать, как он наткнулся на след этой тайны и почему шпионил именно за этой женщиной, а правду на такой вопрос он ни за что не откроет.

Но, с другой стороны, если скрыть обнаруженную информацию, это может повлечь еще более серьезные последствия, как только кому-нибудь еще станет известно, что он, Леттке, знал обо всем, но ничего не сказал. Тогда его отдадут под суд, за измену или что-то подобное, юристы найдут эффектно звучащее слово и, скорее всего, даже упекут в тюрьму, а уж в тюрьму он точно никак не хотел попадать.

Но третьего варианта не было. Или, по крайней мере, он его не видел. Но на что бы он ни решился, это в любом случае подвергнет его опасности.

В довершение всех неприятностей продолжилась его ссора с матерью, по-прежнему из-за дурацкого концерта.

– Пойми, пожалуйста, – в какой-то момент прикрикнул он на нее, – я не пойду на этот концерт.