Она легла на спину, вытянув руку в сторону. Ей хотелось, чтобы он положил голову на эту руку или ей под мышку. Свободной рукой она натянула на них одеяло, повернулась на бок и притянула его к себе. Ему было неловко. Это все ему напоминало, как мать обнимает ребенка. И он подумал, что ему следует взять инициативу в свои руки. Потому он твердо решил не позволить ей обращаться с собой как с младенцем. Но насколько твердо? Ощущение того, что он оказался в ее объятиях, было похоже на внезапное, неожиданное блаженство. Так что выбора у него не оставалось. Она приблизила его лицо к своим грудям, и, видя только эти два полушария, он взял в рот ее сосок. Она содрогнулась и пробормотала: «О господи!» Он лихорадочно вдохнул воздух. Они лежали лицом к лицу и целовались. Она направила его пальцы себе между ног и показала, что делать дальше, а потом убрала руку. И прошептала:
– Нет, нежнее, медленнее, – и закрыла глаза.
И вдруг она отшвырнула одеяло и, оседлав его, выпрямилась – и тут все свершилось, закончилось. Так просто! Словно фокус с исчезающим узлом, завязанным на мягкой веревке. Он лежал в размягченном изумлении, ища ее руки, не в силах сказать ни слова. Вероятно, прошло всего несколько минут. Казалось, ему показали потайную складку в пространстве, которую удерживала защелка, застежка, и когда он ее расстегнул, то складка расправилась, смахнув нехитрую иллюзию, и он увидел то, что всегда там находилось. Их роли, учительницы и ученика, незыблемость и важность школьных правил, расписания, велосипедов, автомобилей, одежды, даже слов – все это было лишь уловками, которые отвлекали их всех от
Чуть позже она открыла глаза и, устремив на него затуманенный взгляд, произнесла:
– Кое-чего не хватает.
Его голос еле слышно прошелестел, словно из-за стены коттеджа:
– Чего?
– Ты не назвал меня по имени.
– Мириам.
– Скажи это три раза.
Он повиновался.
Пауза. Потом она, чуть качнувшись, произнесла:
– Скажи мне что-нибудь. С моим именем.
Он недолго думал. Он стал сочинять ей любовное письмо. На полном серьезе:
– Милая Мириам, я люблю Мириам. Я люблю тебя, Мириам.
И когда он снова и снова это повторял, она выгнула спину, издала крик, красивый, долгий, стихающий выкрик. Ему тоже захотелось кричать, и он закричал следом, чуть отстав от нее, всего на короткий миг.
Он спустился минут через десять после нее. Голова у него была ясная, походка легкая, и, спускаясь по крутой лестнице, он перешагивал сразу через две ступеньки. Часы показывали не столь уж поздний час, и солнце еще высоко висело в небе. Еще не было и половины второго. Здорово будет сейчас вскочить на велик и помчаться обратно в школу, но по другому маршруту, через Харкстед, на скорости, держась ближе к сосновому бору, в чаще которого пряталось их секретное озеро. Там он в одиночестве вволю насладится сокровищем, которое у него никто не отнимет, снова ощутит его вкус, поразмыслит над ним, воссоздаст в воображении. И по-новому оценит себя, суть своей новой личности. Он мог бы даже поехать длинным путем, по сельским проселкам до Фрестона. Такая перспектива ему улыбалась. Но сначала надо попрощаться. Когда он вошел в гостиную, она собирала с пола разбросанные листки бумаги. Он был не настолько неискушен, чтобы не почувствовать смену ее настроения. Ее движения были быстрые и напряженные. Волосы зачесаны назад и туго стянуты на затылке. Она выпрямилась и, взглянув на него, сразу поняла.
– О нет, так нельзя!
– Что?
Она подошла к нему:
– Ни в коем случае!
Он начал:
– Я не пойму, о чем ты… – но она его перебила:
– Получил что хотел, а теперь готов дать деру. Ведь так?
– Нет. Честно. Я хочу остаться.
– Ты правду мне говоришь?
– Да!
– Да, мисс.
Он внимательно посмотрел ей в лицо, чтобы понять, не насмехается ли она над ним. Невозможно понять.
– Да, мисс.
– Хорошо. Когда-нибудь чистил картошку?
Он кивнул, не осмеливаясь ответить «нет».
Она привела его в кухню. Рядом с раковиной стояла оловянная миска, где лежали пять крупных грязных картофелин. Она дала ему картофелечистку и дуршлаг.
– Ты вымыл руки?
Он ответил с холодком:
– Да.
– Да, мисс.
– Мне казалось, тебе хочется, чтобы я называл тебя Мириам.
Она взглянула на него с преувеличенной жалостью и продолжала:
– Когда ты их почистишь и промоешь, порежь на четыре части каждую и положи в эту кастрюльку.
