Галя самозабвенно разевает рот. Муж встревает: "Не так поешь". Она бьет его по руке. Пухлой ладонью! Ссорятся. Толя затягивает тоскливо:
Вон кто-то с горочки спусти-ился!
Наверно, милый мой идет,
На нем защи-и-тна...
поперхнулся, кашляет. За окном гавкнул пес, пробегая по снегу. Сонливость меня опутывает, морочит мне голову.
Шестнадцать годков. Попса! Я в подпрыгивающем тинейджерском клубе. На дискаче. Пот, блеск... Упоенно топтал я свою еще летом издохшую невинность! Блестели пряжки туфель, бултыхались вспотевшие майки. Мы с Викой прыгали, а за стенами таял снег. У Вики лицо полыхало, мы целовались, а посреди ночи она шепнула:
- Поедем?
Мокрые огненные перемигивания. Мы вывалились в эту талую, оглушившую нас ночь. Поймали грузовик и поехали ко мне. Вика - пэтэушница, маляр по профессии. Люблю такое простое лицо, которое можно спутать с тысячами лиц. Стоит лишь сморгнуть, и забываю, как выглядела девица... Обаятельно звучала в кабине песенка:
Женское счастье,
Был бы милый рядом,
Ну а больше ничего
Не на-а-до...
Попса! А что это значит? А это значит - популярная музыка. Значит, нравится народу. Конкретно, ритмично вещает попса про нашу жизнь. Про ревность, про нехватку денег для любимой девушки.
Почему-то попсу принято ругать. Ругают разночинцы, затюканные простой средой и выбившиеся в студенты. Они думают: их среда - неудачна, надо стремиться к "интеллигентному". И кайфуют под гитарные переборы, и мудреные образы, и под блеянье...
На одном дне рождения я оказался в обществе недоумков. Оживленные разговоры о поездках автостопом и "на собаках". И тонкая истома коллективного пения:
Как здорово, что все мы здесь
Сегодня собрались...
Дерьмо!
Я понимаю трагедию молодых разночинцев. Слишком повязаны они с прямолинейной средой, поэтому, когда слышат попсовую песню, им кажется, что эта среда посягает на них. А они хотят из этой среды вырваться.
Но ругать попсу - дурной тон! Белоголовая девочка с кисловатым запахом худого тельца говорит: "Не люблю попсу", - и тотчас ее лицо должно налиться краской. Розовой краской позорища.
Я буду защищать попсу. У народа сильнейшее чутье. Человек ни на что не претендует. Живет среди нужных предметов. Миска ухи. Канистра бензина. Река. Небо. Транзистор. И, не лукавя, выбирает близкое ему.
Пора искусству в полный голос заявить: да, за попсу! Группа "Руки вверх". Под звучание их альбома я пишу эту повесть. Пишу черной авторучкой, лист за листом укладывая на стол, а у моей ноги на полу музыкальный центр напевает:
Ветер шумит негромко,
Листва шелестит в ответ.
Идет не спеша девчонка,
Девчонке пятнадцать лет!
Но в свои лет пятнадцать
Много узнала она...
В крепких мужских объятьях
Столько ночей провела!
И вдруг безудержный взрыв:
Чу-жи-е губы тебя ласкают!
Чужие губы шепчут тебе,
Что ты одна! ты одна такая!
Чужая стала сама себе!!!
Я притоптываю ногой. Хорошо, что рифмы никакие. В русских народных песнях тоже не в рифмах дело. Я думаю о тебе, Лен, кстати... Тебе скоро пятнадцать, я позвоню, поздравлю, Мясникова.
Неотвязная песня. Прицепится - и целый день будет крутиться в голове. Старые песни туда же. Слушаю бас Шаляпина, в котором и весенние паводки, и острое дребезжание мошки. Я как услышал "Дубинушку" в детстве, так и влюбился. Гундосая песня. Ломает Шаляпин отсыревший сук, сук скрипит, скользят капли на Шаляпина, и шумит, отзываясь, лес:
Уй, дубинушка, ухнем,
Сама пойдет! сама пойдет!
Подернем!
Я прошел по грязной улице и попал в арку. Там стояли двое в дубленках, у черной гигантской машины, молодые дельцы чего-то, зловещая наружность... Переминались. А я вспомнил: "Подернем! Подернем!"
Один, монголоид, агрессивно сверкнул глазом на меня, я ему ответил тем же. Старинного камня особняк был пропитан весною. Дверь тяжело подалась за золотую ручку. Я вошел, на полу черные лужи, и быстро накрутил три цифры телефона.
- Татьяна? Это Шаргунов. Я обещал вам...
- Счас.
Выскочила женщина в черной блузе, она махнула мне, я пошел за ней. Кабинет, широкий, убеленный табачными дымами, воспаленно горят компьютеры. За одним из них склонился мужчина. Спина в сером свитере.
НО НАСТАЛА ПОРА
Я передал лист. Черноволосая, с черными смородинами глаз, красная змейка лопнувшего сосуда на переносице.
И ПОДНЯЛСЯ НАРОД!
Она держала мой лист на отлете и изучала.
- Но это не то, - сказала она нервно и позвала: - Алик, иди смотри.
Он не сразу встал, а мутно закопошился у себя на стуле, она закурила.
- А что, плохо? - спросил я.
РАЗОГНУЛ ОН МОГУЧУЮ СПИНУ!
- Нам надо не обзор, а рецензию, - важно сказала она. - Вы, надеюсь, понимаете разницу? - и с сомнением заглянула мне в глаза. - И нужен больше объем. До трех страниц.
- Хорошо, я переделаю, - кивнул я, а в голове моей рокотало: "Ой, дубинушка, ухнем, ай, зеленая, сама пойдет, сама..."
Серый приблизился и обнял ее за плечо и тоже стал всматриваться в мой лист.
НА ВРА-А-АГОВ СВОИХ
- Должна быть мысль, - сказал он язвительно и свистнул ноздрей.
- Да, - подхватила тетка, стряхивая пепел на пол. - Поразмыслите... Может, на мысль набредете.
НА ВРА-А-АГОВ СВОИХ
Я опять весело кивнул...
ПОДНЯЛ ДУБИНУ!
